World Socialist Web Site

НА МСВС

Эти и другие сообщения и аналитические обзоры доступны
на английском языке по адресу www.wsws.org

Новости и комментарии
Социальные вопросы
История
Культура
Наука и техника
Философия
Рабочая борьба
Переписка
Трибуна читателя
Четвертый Интернационал
Архив
Что такое МСВС?
Что такое МКЧИ?

Книги

Другие языки
Английский

Немецкий
Французский
Итальянский
Испанский
Индонезийский
Польский
Чешский
Португальский
Сербохорватский
Тамильский
Турецкий
Сингальский

 

МСВС : МСВС/Р : Философия

Версия для распечатки

Гегель, Маркс, Энгельс и истоки марксизма: Рецензия на книгу Маркс после марксизма: Философия Карла Маркса , написанную Томом Рокмором

Часть 2 | Часть 1

Дэвид Норт
25 июня 2007 г.

Нижеследующая часть двухчастной статьи была опубликована на английской странице МВСВ 3 мая 2006 года.

Marx After Marxism: The Philosophy of Karl Marx, by Tom Rockmore. 224 pages, Blackwell Publishers, 2002. US $29.95.

Цель нападок Рокмора на Энгельса становится ясной, когда он обращает свое внимание на Маркса. Заявляя, что именно невежественный в философском отношении Энгельс создал посредством фальсификации и искажения идей своего соратника и друга жизни то, что известно как "марксизм", Рокмор чувствует себя свободным для открытия "нового" Маркса — то есть Маркса без материалистических высказываний, которые якобы были сочинены Энгельсом после его смерти. Поэтому, вопреки утверждениям Энгельса и нескольких поколений "марксистов", действительный Маркс не имел существенных разногласий с философским мировоззрением Гегеля. Рокмор заявляет, что "решающе важно идти дальше политически мотивированных заявлений о различиях, с одной стороны, между Марксом и Гегелем, или, с другой стороны, между Марксом и философией или даже между философией и наукой; для этого есть только один путь — можно видеть, что, в конечном счете, Маркс является не только философом или немецким философом, но и немецким гегельянцем, следовательно, немецким философом-идеалистом" (161).

До Рокмора, как нам следует верить, "марксисты" отвергали и затемняли действительную преданность Маркса идеализму. Материалистические и антигегелевские положения, которые они приписывали Марксу, являлись по большей части результатом их собственной теоретической некомпетентности в философских вопросах. "Энгельс не знал в достаточной мере ни философию, ни Гегеля, — пишет Рокмор. — После Энгельса немногие марксисты, включая Ленина, хорошо разбирались в Гегеле... Марксистское принижение Гегеля тормозило признание его значения для взглядов Маркса" (162).

Не говоря уже о попытке Рокмора представить Маркса идеалистом, заявление, что "немногие марксисты, включая Ленина", были способны предпринять тщательное изучение Гегеля, можно отбросить как просто глупое. Снова Рокмор полагается на конформизм академических кругов, пропитанных цинизмом и безразличием. Он принимает на веру то, что никто, по крайней мере, в университетской среде, в которой он вращается, не осудит его за писания, которые абсолютно не основаны на фактах. Затруднялся ли когда-нибудь Рокмор обзором работ Г.В. Плеханова, "отца русского марксизма"? Даже те, кто не согласен с философскими идеями Плеханова, не могли бы сказать, оставаясь честными, что его знакомство с Гегелем не было всесторонним и глубоким. Разве Рокмор не знаком с ленинскими конспектами Науки логики Гегеля? Составленные в 1914-1915 годах, они были опубликованы позднее в Философских тетрадя х Ленина, которые включали его пространные комментарии к Логике Гегеля. Эта публикация имела огромное воздействие для понимания весомого теоретического фундамента политической работы Ленина. Рокмор, кажется, не знает, что именно конспекты Ленина внесли вклад в существенное восстановление теоретического интереса к Гегелю в среде марксистских ученых, в том числе, между прочим, Лукача, которым открыто восхищается Рокмор. А как насчет работ Троцкого, которые выявляют мастерское владение диалектическим методом? [1] Или работ ранних советских теоретиков, таких как Деборин или Аксельрод? Мы можем также упомянуть о работе более поздних советских философов, таких как Михаил Лифшиц и Э.В. Ильенков, которые внесли важный вклад в понимание отношений между Гегелем и Марксом, несмотря на репрессивные условия, существовавшие в СССР (как до, так и после сталинского правления), — условия, которые были навязаны привилегированной бюрократией, враждебной серьезной теоретической работе.

Ранее мы показали, что величайшим препятствием для попыток Рокмора изобразить Энгельса в качестве позитивиста, который просто отвергает значимость философии, были слова самого Энгельса. Подобным же образом опровержение заявления Рокмора о том, что Маркс являлся немецким идеалистом, следует искать в его собственных работах. Способ, каким Рокмор обращается с работами Маркса, цитируя очень скупо и в высшей степени избирательно, показывает, что он сам сознает, в какой степени его тезис покоится на шатком основании. Рокмор неудачно начинает с утверждения, будто Маркс сам "отчасти ответственен" за широко распространенное мнение, что он порвал с Гегелем. Это, мол, из-за того, что в часто цитируемом отрывке из Послесловия ко второму изданию Капитала Маркс "смутно" намекает на то, что его собственная позиция является результатом отталкивания от позиции Гегеля и преодоления ее. Начиная с Энгельса, поколения марксистов рассматривали взгляды Маркса как некую противоположность Гегелю.

На самом деле нет ничего смутного в отрывке, на который ссылается Рокмор. Вот что писал Маркс в январе 1879 года:

"Мой диалектический метод по своей основе не только отличается от гегелевского, но является его прямой противоположностью. Для Гегеля процесс мышления, который он превращает даже под именем идеи в самостоятельный субъект, есть демиург действительного, которое составляет лишь его внешнее проявление. У меня же, наоборот, идеальное есть не что иное, как материальное, отраженное в человеческом сознании и преобразованное в нем [пересаженное в человеческую голову и преобразованное в ней]" (Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения, 2-е изд., т. 23, с. 21). [Конец цитаты изменен в соответствие с английским переводом: "reflected by the human mind..." — из-за нижеследующего рассуждения Д.Н. о теории отражения ред.].

Этот перевод является точной передачей того, что Маркс писал в оригинале по-немецки. Нет ничего в словах Маркса, что является смутным, скрытым или путанным. Маркс говорит, настолько ясно, насколько это возможно, что его собственный метод принципиально отличен от метода Гегеля — "его прямая противоположность". Почему? Потому что диалектика Гегеля является диалектикой идеалиста, для которого действительный мир является просто проявлением мышления, тогда как для Маркса формы мышления являются отражением в человеческом сознании реально существующего материального мира. Хорошенько запомним тот факт, что фраза " отраженное в человеческом сознании" использована Марксом. Однако Рокмор говорит нам (на странице 6), что "для наших целей достаточно указать, что теория отражения в познании, которая была позднее принята многими марксистами, не имеет основания в работах Маркса". Как мы уже заметили, все позволено!

Рокмор испытывает бесконечные трудности в обращении с работами Маркса. Ссылаясь на марксову Критику гегелевской философии права, он утверждает, что "текст, который Маркс не готовил к публикации, является многословным и довольно тяжелым для чтения" (47). Без сомнения, это так — для Рокмора. Причиной его дискомфорта является то, что содержание Критики Маркса нельзя никоим образом примирить с попыткой Рокмора изобразить Маркса гегелевским идеалистом. Написанием Критики Маркс начал напряженную теоретическую работу (в которую значительный вклад внес Энгельс), разрушившую идеалистический каркас гегелевской философской системы, демистифицировавшую его диалектический метод и заложившую основы для развития действительно материалистической онтологии, базирующейся на историческом изучении человека как общественного существа. Решающее достижение марксовой Критики, которой предшествующая работа Людвига Фейербаха (он остается фактически неупомянутым Рокмором) обеспечила необходимый философский импульс, заключалось в том, что Маркс показал внутреннюю несостоятельность гегелевского спекулятивного идеализма как инструмента в деле исторического и социального анализа. Для Гегеля логические категории, которые он рассматривал в качестве объективных моментов в процессе диалектического развертывания Абсолютной идеи, представляли собой внутреннюю основу самой материальной действительности. Он выводил формы Бытия из диалектического процесса абстрактного логического мышления. Маркс установил, что образ действий Гегеля переворачивает действительное отношение между сознанием и действительностью с ног на голову и из-за этого препятствует истинному познанию "гражданского общества" (как Гегель называл существующий общественный порядок), в котором жил человек. Не обнаруживая материальный источник действительных социальных процессов, Гегель рассматривает их в терминах абстрактных логических отношений. Как объясняет Маркс:

"Переход семьи и гражданского общества в политическое государство состоит, следовательно, в том, что дух этих сфер, который в себе есть дух государства, теперь и относится к себе как этот дух государства и становится действительным для себя как внутреннее содержание семьи и гражданского общества. Переход выводится, таким образом, не из особой сущности семьи и т. д. и не из особой сущности государства, а из всеобщего соотношения необходимости и свободы. Это тот же самый переход, который Гегель проделывает в логике из сферы сущности в сферу понятия. Тот же переход проделывается и в натурфилософии — в качестве перехода из неорганической природы в живую природу. Всегда одни и те же категории доставляют душу то для одних, то для других сфер. Всё дело сводится к тому, чтобы подыскать для отдельных конкретных определений соответствующие им абстрактные определения" (Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения, 2-е изд., т. 1, с. 227).

В качестве примера Маркс рассматривает характерно запутанный и неясный отрывок из гегелевской Философии права, который гласит:

"Необходимость в идеальности есть развитие идеи внутри самой себя; как субъективная субстанциальность она есть политическое умонастроение; как объективная субстанциальность, в отличие от субъективной, она есть организм государства, политическое государство в собственном смысле и его строй" (Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения, 2-е изд., т. 1, с. 227).

Затем Маркс разоблачает аналитическую бедность, даже софистику, которая скрыта в малопонятном гегелевском жаргоне:

"Субъектом служит здесь "необходимость в идеальности", ""идея внутри самой себя", предикатом же является политическое умонастроение и политический строй. В переводе на простой человеческий язык это значит: политическое умонастроение есть субъективная, политический строй объективная субстанция государства. Логическое развитие семьи и гражданского общества в государство есть, следовательно, чистая видимость, потому что не показано, как умонастроение семьи, умонастроение гражданского общества, институт семьи и общественные установления относятся как таковые к политическому умонастроению и к политическому строю и в какой связи они находятся с ними" (Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения, 2-е изд., т. 1, с. 228).

У Гегеля, пишет Маркс, "интерес направлен здесь только на то, чтобы в каждой сфере, — будь то сфера государства, будь то сфера природы, — распознать "идею"", "логическую идею""; действительные же субъекты, как, например, в данном случае "политический строй", становятся простыми названиями идеи, и таким образом получается только видимость действительного познания, так как эти субъекты,— поскольку они не поняты в их специфической сущности, — остаются непонятыми определениями " (Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения, 2-е изд., т. 1, с. 229-230; курсив Д. Норта со слов: "эти субъекты...").

Существенная слабость метода Гегеля состоит в том, что "он развивает свою мысль не из предмета, а конструирует свой предмет по образцу закончившего своё дело мышления, — притом закончившего его в абстрактной сфере логики. Задача Гегеля состоит не в том, чтобы развить данную, определённую идею политического строя, а в том, чтобы политический строй поставить в отношение к абстрактной идее, сделать его звеном в цепи развития идеи, — чтт представляет собой явную мистификацию" (Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения, 2-е изд., т. 1, с. 232).

Таким образом, Маркс суммирует основную ошибку гегелевского подхода следующим образом: "Работа философии заключается здесь не в том, чтобы мышление воплощалось в политических определениях, а в том, чтобы наличные политические определения улетучивались, превращались в абстрактные мысли. Философское значение имеет здесь не логика самого дела, а дело самой логики. Не логика служит для обоснования государства, а государство — для обоснования логики" (Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения, 2-е изд., т. 1, с. 236).

Рокмор пропускает мимо своего рассмотрения глубокую критику Марксом методологии Гегеля. Это просто слишком "тягостно". Он кратко и неопределенно ссылается на марксову критику гегелевского выведения государства из логики, не признавая ее далеко идущее значения для теоретического развития самого Маркса. По сути, Рокмор пытается дезавуировать ее как неправильное понимание, заявляя, что "мы должны спросить себя, справедлива ли критика Марксом Гегеля по отношению к Гегелю, или, напротив, признать, что она основана на неправильном прочтении Гегеля" (48). Этот вопрос разоблачает интеллектуальное мошенничество, которое лежит в основе плана Рокмора. Маркс, с одной стороны, провозглашается гегельянским идеалистом, а последующее создание антиидеалистического "марксизма" является продуктом искажений материалистического узурпатора Фридриха Энгельса. Однако, с другой стороны, всякий раз, когда Рокмор вынужден ссылаться на работы Маркса, которые критикуют Гегеля с материалистических позиций, наш профессор говорит, что Маркс просто не знал того, о чем говорил.

Рокмор продолжает в том же духе, когда рассматривает ряд работ, которые были написаны после Критики и в которых Маркс (все более в содружестве с Энгельсом) проводит свою материалистическую демистификацию и переработку гегелевской диалектики. Рокмор фактически ничего не говорит о пространном и подробном анализе гегелевского метода в Экономически-философских рукописях 1844 года. Маркс озаглавил эту часть Критика гегелевской диалектики и метода в целом. Я удержусь от соблазна обильного цитирования этого бесценного текста, который углубляет анализ гегелевского метода, ранее развитый в Критике. Однако необходимо подчеркнуть, что Маркс называл в качестве причины написания этой Критики жизненно важную необходимость отделить свою деятельность от деятельности Гегеля и его эпигонов. Он подверг критике таких хорошо известных левогегельянцев как Бруно Бауэр за их неспособность выработать критическое отношение к своему учителю. Маркс, с другой стороны, выражал величайшее восхищение Фейербахом, которого провозглашал "единственным мыслителем, у которого мы наблюдаем серьезное, критическое отношение к гегелевской диалектике; только он сделал подлинные открытия в этой области и вообще по-настоящему преодолел старую философию" (Маркс К., Энгельс Ф., Сочинения, 2-е изд., т. 42, с. 154). Зачем Марксу было отдавать дань уважения Фейербаху, если он продолжал считать себя гегельянцем?

Следующая большая работа, написанная Марксом вместе с Энгельсом, Святое семейство, также отвергается Рокмором, который пишет: "Книга содержит много скучной полемики против Бауэра и других левых гегельянцев. Когда Маркс находится на пике своей писательской формы [т.е. когда Маркс согласен с Рокмором], он выступает проницательным автором, внимательным и чувствительным к различным нюансам авторов, которых он рассматривает, и способным на блестящие наблюдения. Эта книга, напротив, почти целиком состоит из полемики, представляет, главным образом, коллекцию упрощенных взглядов [то есть тех, которые противоречат Рокмору], лишенных нюансов прежних и позднейших работ Маркса, склонных осуждать, а не понимать, полных острой вражды" (75).

Для Рокмора "нюанс" в действительности означает обскурантизм — свойство, которое невозможно найти в теоретической работе Маркса. Его критика позиций Гегеля является столь явно выраженной, что ее трудно исказить и представить в ложном свете. Фактически невозможно характеризовать идеи, выдвинутые Марксом, как совместимые с идеалистическими спекуляциями Гегеля. Святое семейство представляет собой огромный шаг вперед в выработке материалистического понимания истории и осмысления пролетариата как объективной революционной силы в буржуазном обществе. Материальная практика этого класса, а не самодвижение логических понятий, обеспечит основу революционного преобразования общества. Действительное основание социальной революции закладывается не в мышлении какого-либо отдельного рабочего, а в объективном общественном бытии пролетариата как класса. Историческое значение марксовой критики немецкого спекулятивного идеализма выясняется в том открытии Маркса и Энгельса, которое формулируется следующим образом: "Дело не в том, в чем в данный момент видит свою цель тот или иной пролетарий или даже весь пролетариат. Дело в том, чтт такое пролетариат на самом деле и чтт он, сообразно этому своему бытию, исторически вынужден будет делать. Его цель и его историческое дело самым ясным образом предуказывается его собственным жизненным положением, равно как и всей организацией современного буржуазного общества" (Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения, 2-е изд., т. 2, с. 40). Неудивительно, что это решающее место, в котором историческое становление пролетариата как нового революционного класса находит себе вполне сознательное теоретическое выражение, не цитируется Рокмором. Вероятно, он нашел его слишком "скучным", лишенным "нюансов", слишком "полемичным" и слишком "упрощенческим", чтобы быть достойным комментария.

Еще одной важнейшей частью Святого семейства, которую Рокмор предпочитает игнорировать, является длинный фрагмент о развитии современного материализма. Уже объявив, что "материализм является доктриной, которая является явной у Энгельса, но определенно менее явной у Маркса" (5), Рокмор не может приветствовать данный самим Марксом превосходный краткий обзор развития современного материализма с семнадцатого века и его существенного вклада в развитие социалистической мысли:

"Как картезианский материализм вливается в естествознание в собственном смысле слова, так другое направление французского материализма вливается непосредственно в социализм и коммунизм " .

"Не требуется большой остроты ума, чтобы усмотреть необходимую связь между учением материализма о прирожденной склонности людей к добру и равенстве их умственных способностей, о всемогуществе опыта, привычки, воспитания, о влиянии внешних обстоятельств на человека, о высоком значении промышленности, о правомерности наслаждения и т. д. — и коммунизмом и социализмом. Если человек черпает все свои знания, ощущения и пр. из чувственного мира и опыта, получаемого от этого мира, то надо, стало быть, так устроить окружающий мир, чтобы человек в нем познавал и усваивал истинно человеческое, чтобы он познавал себя как человека" (Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения, 2-е изд., т. 2, с. 145).

Вследствие своего отрицательного отношения к марксовой критике гегелевского идеализма, Рокмор не способен понять основ теории капиталистического общества Маркса и тем более ее самого существенного вклада в развитие научной политической экономии. Он пишет:

"Центральная идея в его [Маркса] экономической теории состоит не в его теории стоимости, не в его оценке товаров, не в его концепции отчуждения, даже не в его взгляде на товарный фетишизм. Скорее, это глубокое понимание, основанное на Адаме Смите и развиваемое, в частности, Гегелем, того, что современное общество является преходящей стадией, являющейся результатом усилий индивидов, стремящихся реализовать свои потребности в экономических рамках капиталистического мира" (xvi).

Здесь мы сталкиваемся с банальной пошлостью, которую можно встретить в средней школе на предмете "отечественная экономика" (что современное общество состоит из индивидов, которые стремятся производить средства к существованию), подсунутой в качестве "глубокого понимания", к которому пришел Маркс в результате своего скрупулезного анализа работ Гегеля и Адама Смита (последнему Маркс посвятил несколько сотен страниц в своих Теориях прибавочной стоимости)! Тем не менее существует связь между этим пошлым замечанием и рокморовским неправильным пониманием теоретического развития Маркса. Он отвергает все самые важные элементы марксовой общей теории капиталистического общества, создание и разработка которой были бы невозможными без критики спекулятивного идеализма и материалистической переработки гегелевской диалектики. В действительности "экономический поворот" Маркса, который начался в 1844 году, необходимо вытекал из критической позиции, которую он занял по отношению к гегелевскому выведению мира из движения логических понятий. Материалистическое объяснение реальных оснований человеческого общества и его необходимого отражения в определенных формах общественного сознания требовало, чтобы философия вернулась с небес на землю, отвернулась от Бога во всех формах (в том числе философского Бога гегелевской абсолютной идеи) к человеку, от абстрактного созерцания чистого мышления к изучению труда как действительной основы создания, воспроизводства и культурного развития человеческого общества.

Идеализм против материализма

Несмотря на всесторонний и недвусмысленный характер марксовой критики, Рокмор пытается спасти свое изображение Маркса как идеалистического философа, который якобы не рвал по-настоящему с Гегелем, посредством терминологических фокусов. Он пишет: "Если мы понимаем "идеализм" как признание того, что субъект в некотором смысле сам производит свой мир и самого себя, то тогда Маркс — явный идеалист" (70). Другими словами, любой, кто допускает, что люди, наделенные сознанием, действуют в мире и, делая это, изменяют мир и самих себя, является идеалистом. Это определение уклоняется от главных вопросов, связанных с борьбой идеализма и материализма, и делает возможным смешение самых различных и несовместимых философских воззрений. Определение Рокмора утверждает, что идеализм должен включать в себя все философские тенденции, которые допускают, что сознание является деятельной и творческой силой в истории.

Однако это определение оставляет без ответа два решающих и взаимосвязанных философских вопроса. Первый касается связи отношения мышления и материи. Главные вопросы здесь: материя существует независимо от сознания или сознание возникает независимо от материи? Материя предшествует мышлению или наоборот? Является ли существование материального мира абсолютной предпосылкой сознания или сознание (дух) может существовать без или независимо от материального мира? Создание вселенной предшествовало сознанию или сознание было дано еще до существования вселенной? Второй вопрос, вытекающий из первого, ставит вопросы, связанные с природой и достоверностью процесса познания — то есть в какой степени разум может знать то, что существует вне него? Способно ли мышление дать точное представление о действительности?

Именно ответы, которые различные философы дают на эти вопросы, определяют, принадлежат ли они к лагерю идеализма или материализма. Те, кто настаивает, в той или иной форме, на первичности мышления по отношению к материи, сознания — к бытию, являются идеалистами. Те, кто, в противоположность этой позиции, утверждает первичность материи над сознанием и провозглашает, что сознание возникло только как результат развития материи, являются материалистами.

Определение идеализма Рокмором является просто уловкой, предназначенной для запутывания ключевых философских вопросов. Более того, вряд ли он является первым, кто находит универсальную основу идеализма в том неопровержимом факте, что люди действуют сознательно. Как указывал Энгельс, "никак не избегнуть того обстоятельства, что все, что побуждает человека к деятельности, должно проходить через его голову: даже за еду и питье человек принимается вследствие того, что в его голове отражаются ощущения голода и жажды, а перестает есть и пить вследствие того, что в его голове отражается ощущение сытости. Воздействия внешнего мира на человека запечатлеваются в его голове, отражаются в ней в виде чувств, мыслей, побуждений, проявлений воли, словом — в виде "идеальных стремлений", и в этом виде они становятся "идеальными силами". И если данного человека делает идеалистом только то обстоятельство, что он "следует идеальным стремлениям" и что он признает влияние на него "идеальных сил", то всякий мало-мальски нормально развитой человек — идеалист от природы, и непонятным остается одно: как вообще могут быть на свете материалисты?" (Энгельс Ф. Людвиг Фейербах и конец классической немецкой философии // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения, 2-е изд., т. 21, с. 290).

Не признание наличия "идеальных сил" или их влияния на людей является предметом спора между материализмом и идеализмом, а то, как понимаются и объясняются источники и природа этих "идеальных сил". Следует или не следует, в конечном счете, искать источник "идеального" вне разума, в объективно существующем материальном мире?

Рокмор неоднократно пытается в ложном свете представить ответ, который Маркс дает на этот вопрос и который является последовательно и недвусмысленно материалистическим. Например, рассматривая метод, использованный при написании Капитала, Рокмор цитирует из Послесловия ко второму немецкому изданию утверждение Маркса о том, что "если жизнь материала получила свое идеальное отражение, то может показаться, что перед нами априорная конструкция". Рокмор комментирует это так:

"Формулировка Маркса здесь легко приводит к неправильному пониманию. Очевидно, что он не поддерживает теорию отражения в познании, выдвинутую в марксизме Энгельсом. Он также не говорит, что познание в действительности требует, чтобы разум буквально отражал независимый мир" (131). Рокмор снова пытается отрицать материализм Маркса и противопоставлять его взгляды взглядам Энгельса посредством уловки. Использование слова "буквально" служит отвлекающим маневром, предназначенным для создания путаницы. Главный вопрос состоит в следующем: отражает ли разум независимый мир. Идеальные формы, в которых отражается материальный мир, являются сложными и противоречивыми. Идеальное воспроизведение реального в человеческом разуме протекает посредством исторически и социально обусловленного процесса абстрагирования. В этом специфическом смысле разум не функционирует просто как "зеркало", в котором на основе непосредственного отражения действительность воспроизводится во всей своей сложности [2]. Тем не менее, в конечном счете, образы, мысли и понятия, которые возникают в человеческом разуме, являются отражениями объективной реальности, существующей вне сознания познающего субъекта.

Те самые слова Маркса, которые цитировал Рокмор, содержатся в Послесловии к Капиталу почти сразу же после длинного отрывка, в котором философское мировоззрение и метод анализа Маркса характеризуются словами современной ему рецензии, написанной русским ученым. Маркс одобрительно цитирует эту рецензию, в которой, в частности, говорится: "Маркс рассматривает общественное движение как естественноисторический процесс, которым управляют законы, не только не находящиеся в зависимости от воли, сознания и намерения человека, но и сами еще определяющие его волю, сознание и намерения... Если сознательный элемент в истории культуры играет такую подчиненную роль, то понятно, что критика, имеющая своим предметом самую культуру, всего менее может иметь своим основанием какую-нибудь форму или какой-либо результат сознания. То есть не идея, а внешнее явление одно только может ей служить исходным пунктом" (Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения, 2-е изд., т. 23, с. 20).

Рокмор предпочитает не цитировать этот отрывок.

Вместо этого Рокмор завершает свой краткий анализ Послесловия, заявляя, что Маркс "вновь подтверждает очевидное, объявляя себя гегельянцем..." В действительности Маркс характеризует себя не как гегельянца, а, говоря более точно и правильно, как "ученика этого великого мыслителя" — после того как он подробно объяснил, чем отличается ученик-материалист от учителя-идеалиста. Он завершает разъяснение отношения своего метода к методу Гегеля следующими словами: "Мистификация, которую претерпела диалектика в руках Гегеля, отнюдь не помешала тому, что именно Гегель первый дал всеобъемлющее и сознательное изображение ее всеобщих форм движения. У Гегеля диалектика стоит на голове. Надо ее поставить на ноги, чтобы вскрыть под мистической оболочкой рациональное зерно" (Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения, 2-е изд., т. 23, с. 22).

Теперь должно быть ясно, что утверждения Рокмора о том, что "Маркс — это явный идеалист" (70), и что "Маркс, отделенный от марксизма, привержен идеализму" (179), являются большой и очевидной фальсификацией философской позиции, которую Марксом занимал с 1843 года вплоть до своей смерти в 1883 году. Однако лучше дополнительно опровергнуть этот аргумент, позволив Марксу, в который раз, говорить за себя. В письме, написанном своему другу Людвигу Кугельману 6 марта 1868 года, Маркс резко критикует рецензию на Капитал, которая была написана молодым профессором Евгением Дюрингом (позднее ставшего объектом бессмертного полемического произведения Энгельса). Выражая недовольство "измышлениями" Дюринга, Маркс пишет: "Он очень хорошо знает, что мой метод выражения не является гегелевским, поскольку я материалист, а Гегель — идеалист. Диалектика Гегеля является основной формой всякой диалектики, но только после снятия ее мистической формы, и именно это отличает мой метод" (Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения, 2-е изд., т. 32, с. 448).

Трудно поверить, что профессор Рокмор не смог натолкнуться на это хорошо известное письмо в ходе подготовки к написанию своей книги. Скорее он просто предпочел проигнорировать его. Таким образом, обвинение, выдвинутое Марксом против Дюринга, может быть направлено равным образом и по адресу Рокмора.

Маркс — реформист?

Какова, в таком случае, цель вымученных усилий Рокмора отделить Маркса от Энгельса и от марксизма, в то время как при этом он провозглашается гегельянским идеалистом? Ответ, в конечном счете, дается в конце книги, когда Рокмор заявляет об открытии "ошеломляющего отрывка" из третьего тома Капитала, где Маркс отвергает свои прежние взгляды на необходимость социальной революции. "Согласно Марксу, — пишет Рокмор, — свобода, которая начинается только тогда, когда прекращается вынужденный труд, состоит в установлении контроля над экономическим процессом в условиях, благоприятных для людей. Хотя реальные потребности еще должны и всегда должны будут удовлетворяться через экономический процесс, то есть внутри царства необходимости, за его пределами лежит то, что Маркс теперь называет царством свободы. Предполагая, что предпосылка этого царства свободы лежит в сокращении продолжительности рабочего дня, он имеет в виду, что в качестве цели истории реальная свобода состоит в свободном времени" (173).

Затем Рокмор цитирует длинный отрывок из Маркса:

"Царство свободы начинается в действительности лишь там, где прекращается работа, диктуемая нуждой и внешней целесообразностью, следовательно, по природе вещей оно лежит по ту сторону сферы собственно материального производства. Как первобытный человек, чтобы удовлетворять свои потребности, чтобы сохранять и воспроизводить свою жизнь, должен бороться с природой, так должен бороться и цивилизованный человек, должен во всех общественных формах и при всех возможных способах производства. С развитием человека расширяется это царство естественной необходимости, потому что расширяются его потребности; но в то же время расширяются и производительные силы, которые служат для их удовлетворения. Свобода в этой области может заключаться лишь в том, что коллективный человек, ассоциированные производители рационально регулируют этот свой обмен веществ с природой, ставят его под свой общий контроль, вместо того чтобы он господствовал над ними как слепая сила; совершают его с наименьшей затратой сил и при условиях, наиболее достойных их человеческой природы и адекватных ей. Но тем не менее это все же остается царством необходимости. По ту сторону его начинается развитие человеческих сил, которое является самоцелью, истинное царство свободы, которое, однако, может расцвести лишь на этом царстве необходимости, как на своем базисе. Сокращение рабочего дня — основное условие" (Маркс К., Капитал. М., 1986, том 3, часть 2, с. 892-893).

Я привел этот отрывок в том же объеме, как его цитировал Рокмор, так что читатель может решить сам, является ли заключение, выведенное Рокмором, каким-либо образом оправданным тем, что на самом деле писал Маркс.

"Многое можно было бы сказать об этом замечательном отрывке. Возможно, самое очевидное то, что после многих лет борьбы за коммунизм Маркс здесь как раз явно отказывается от него как от предпосылки реальной человеческой свободы. Свобода больше не заключается в разрыве с прежней стадией общества, то есть не связана с революцией, она основывается на базовом улучшении условий жизни или на реформе. Короче говоря, Маркс здесь заменяет революцию реформой" (173).

Несомненно, что многое можно сказать об этом отрывке, но ничего из того, что сказал Рокмор, не является правильным. Чтобы найти в этом отрывке отказ от революции ради реформы, требуется приписать фактически каждому предложению противоположный смысл. Свобода, провозглашает Маркс, может быть реализована в том, "что коллективный человек, ассоциированные производители рационально регулируют этот свой обмен веществ с природой, ставят его под свой общий контроль, вместо того чтобы он господствовал над ними как слепая сила"... Это, само собой разумеется, может быть достигнуто только через низвержение капитализма, способа производства, при котором экономическая анархия преобладает в форме всевластного рынка. На этой основе свобода — понимаемая как развитие человеческих творческих способностей вне сферы работы, то есть вынужденной необходимости сохранять и воспроизводить жизнь — будет расширена. Свобода вырастает из необходимости и остается укорененной в ней. Это связано с зависимостью человека от природы, потребностью добывать из природы то, что человеку необходимо для выживания и воспроизводства. Что касается сокращения рабочего дня, то оно выступает основной мерой в оценке постепенного увеличения свободы за счет необходимости. Однако этот процесс сам по себе не является реализацией свободы и определенно не может уместиться в рамках капитализма. Ничто в этом отрывке не обосновывает следующее заявление Рокмора:

"Марксизм был традиционно враждебен просто реформе. Однако в этом отрывке Маркс, кажется, питает надежду на то, что современное индустриальное общество и реальная человеческая свобода совместимы, если и только при том условии, что люди могут восстановить контроль над экономическим процессом, который является настоящим хозяином в капиталистическом обществе". Однако рациональный контроль над экономической жизнью невозможен при капитализме, стремление к прибыли не может быть подчинено реализации чисто человеческих потребностей.

То, что обосновывает Рокмор — Маркс без исторического материализма, без Энгельса, без марксизма — оказывается, в конечном счете, Марксом без социалистической революции, "Марксом", который не просто поставлен на голову, но оказался в наручниках и с кляпом во рту.

Эпилог

Необходимо добавить к этой рецензии краткий эпилог. После публикации книги Маркс после марксизма последовал выпуск тома под редакцией профессора Рокмора под названием Философский вызов 11 сентября (The Philosophical Challenge of September 11, Blackwell Publishing, 2005). Во введении к этому тому, написанному совместно Рокмором и Джозефом Марголисом [Joseph Margolis] (профессором философии Temple University), мы читаем следующее:

"Хотелось бы знать, готовы ли мы реагировать на 11 сентября в соответствии со знакомыми понятиями и категориями нашей традиции или являются ли они как раз адекватными этой задаче. Мы больше не уверены в наших аналитических инструментах... Политическая философия, какой мы ее знали, сегодня кажется устаревшей, кажется неспособной помочь нам в час нашей нужды".

"Думается, что безвыходное положение распространяется и на другие вопросы. Все наши готовые концептуальные конструкции разрушены 11 сентября. Предположение, что мы схватили мир в наших теориях, загнано в угол самим этим миром. Мир изменился таким образом, каким никто не мог предвидеть. Мы не можем характеризовать события 11 сентября, просто используя какие-либо обычные инструменты. Они противостоят нашему стремлению к понятному порядку, и мы не можем сказать, что наши категории снова придут в порядок" (3).

Вряд ли можно представить себе более стыдливое саморазоблачение в качестве признания теоретического паралича и интеллектуального банкротства перед лицом действительности. Профессор Рокмор хотел бы убедить нас в том, что самолеты, захваченные воздушными пиратами, разрушили не только Всемирный торговый центр, но также и познавательные и аналитические структуры, развивавшиеся философским мышлением в течение 2500 лет.

Рокмор не говорит нам, что наделяет события 11 сентября столь необычно непостижимым характером. После всего того, что произошло в двадцатом веке — ужасы двух мировых войн, Холокост, сталинские чистки, сбрасывание двух атомных бомб и множество других актов варварства, которые в своей совокупности унесли жизни сотен миллионов людей — что выделяет 11 сентября 2001 года из ряда всех предшествующих трагедий? Какие обнаружились новые и прежде невообразимые свойства и характерные черты событий того дня?

Сегодня кажется совершенно очевидным, что нападки Рокмора на марксизм сделали его совершенно неготовым к самому первому политическому вызову двадцать первого века. Провозглашая смерть "марксизма" и философскую незаконность марксистского отрицания гегелевского идеализма, Рокмор всецело проявил свою неспособность обнаружить альтернативную теоретическую структуру, которая могла бы помочь ему в анализе и понимании современной действительности.

Примечания:

[1] В своем полемическом ответе профессору Джеймсу Бернхему (James Burnham), прагматику и непримиримому противнику Гегеля (которого он называл "уже столетие как мертвым архипутаником человеческой мысли"), Троцкий отдал дань уважения великому немецкому философу: "Гегель писал до Дарвина и до Маркса. Благодаря могущественному толчку, данному мысли французской революцией, Гегель философски предвосхитил общее движение науки. Но именно потому, что это было гениальное предвосхищение, оно получило у Гегеля идеалистический характер. Гегель оперировал с идеологическими тенями действительности, как с последней инстанцией. Маркс показал, что движение идейных теней лишь отражает движение материальных тел" (В защиту марксизма. Iskra Research, Cambridge, 1997, с. 87). В тот момент, когда фракционная борьба, вспыхнувшая в троцкистском движении в 1939-40 годах, близилась к концу, Бернхем объявил о своем отказе следовать социалистической политике и начал быструю политическую эволюцию в сторону крайне-правых.

[2] Ленин в Конспекте книги Гегеля "Наука Логики" писал: "Логика есть учение о познании. Есть теория познания. Познание есть отражение человеком природы. Но это не простое, не непосредственное, не цельное отражение, а процесс ряда абстракций, формирования, образования понятий, законов etc. (мышление, наука = "логическая идея") и охватывают условно, приблизительно универсальную закономерность вечно движущейся и развивающейся природы. Тут действительно, объективно три члена: 1) природа; 2) познание человека, = мозг человека (как высший продукт той же природы) и 3) форма отражения природы в познании человека, эта форма и есть понятия, законы, категории etc. Человек не может охватить = отразить = отобразить природы всей, полностью, ее "непосредственной цельности", он может лишь вечно приближаться к этому, создавая абстракции, понятия, законы, научную картину мира и т.д. и т.п." (Ленине, ПСС, 5-е изд., т. 29, с. 163-164).

В другом месте Ленин отметил: "Познание есть вечное, бесконечное приближение мышления к объекту. Отражение природы в мысли человека надо понимать не "мертво", не "абстрактно", не без движения, не без противоречия, а в вечном процессе движения, возникновения противоречий и разрешения их" (там же, с. 177).

Смотри также:
Гегель, Маркс, Энгельс и истоки марксизма: Рецензия на книгу Маркс после марксизма: Философия Карла Маркса , написанную Томом Рокмором. Часть 1
(20 июня 2007 г.)

К началу страницы

МСВС ждет Ваших комментариев:



© Copyright 1999-2017,
World Socialist Web Site