World Socialist Web Site

НА МСВС

Эти и другие сообщения и аналитические обзоры доступны
на английском языке по адресу www.wsws.org

Новости и комментарии
Социальные вопросы
История
Культура
Наука и техника
Философия
Рабочая борьба
Переписка
Трибуна читателя
Четвертый Интернационал
Архив
Что такое МСВС?
Что такое МКЧИ?

Книги

Другие языки
Английский

Немецкий
Французский
Итальянский
Испанский
Индонезийский
Польский
Чешский
Португальский
Сербохорватский
Тамильский
Турецкий
Сингальский

 

МСВС : МСВС/Р : История : Летняя школа ПСР/МСВС 2005

Версия для распечатки

Летняя школа ПСР/МСВС:

Лекция пятая: Первая мировая война: крах капитализма.

Часть 2 | Часть 1 | Часть 3 | Часть 4 | Часть 5

Ник Бимс
3 марта 2006 г.

Ниже публикуется вторая часть лекции "Первая мировая война: крах капитализма", прочитанной национальным секретарем Партии Социалистического Равенства (Socialist Equality Party) Австралии и членом Редакционной коллегии МСВС Ником Бимсом в рамках летней школы американской Партии Социалистического Равенства и МСВС, которая проводилась с 14 по 20 августа 2005 года в Анн-Арборе, штат Мичиган. Лекция публикуется в пяти частях.

Истоки войны

Война 1914 года и революция 1917 года — эти два великих события, которые открыли и в огромной степени продолжают определять современную историческую эпоху. Вот почему мы обнаруживаем, что даже несмотря на то, что после развала Советского Союза тысячу раз заявляли о смерти и похоронах марксизма, защитники современного порядка ощущают необходимость в своем анализе истоков Первой мировой войны заявить об этом в тысячу первый раз.

В своей книге о Первой мировой войне британский историк Найол Фергюсон (Niall Ferguson) вспоминает резолюцию Штутгартского конгресса Второго Интернационала, проходившего в 1907 году. "Войны между капиталистическими государствами, — заявлялось в резолюции, — являются, как правило, результатом их конкуренции за мировые рынки, поскольку каждое государство озабочено не только консолидацией своего собственного рынка, но также и захватом новых рынков... Затем, эти войны вырастают из бесконечной гонки вооружений милитаризма... Войны, поэтому, внутренне присущи природе капитализма; они прекратятся, только когда капиталистическая экономика будет упразднена" [8].

Согласно Фергюсону, сами события опровергли анализ марксизма. "К неудобству для марксистской теории", заявляет он, вряд ли существует хоть какое-то свидетельство того, что даже перспектива экономических выгод "привела к тому, что предприниматели хотели большой европейской войны", в то время как "в Лондоне подавляющее большинство банкиров было приведено в смятение такой перспективой, — в немалой степени потому, что война угрожала банкротством большинству, если не всем ведущим банкам, принимавшим участие в финансировании международной торговли" [9].

После цитирования ряда предпринимателей и банкиров, которые выступали против войны, Фергюсон излагает то, что он считает своим козырем в опровержении анализа марксистского движения: "Представитель тяжелой промышленности Гуго Штиннес (Hugo Stinnes), — заявляет он, — был столь не заинтересован в идее войны, что в 1914 году он учредил Union Mining Company в Донкастере, с видами на применение германской технологии к британским каменноугольным бассейнам. Марксистское объяснение истоков войны может быть отправлено в мусорную корзину истории, вместе с режимами, которые наиболее интенсивно его поощряли " (курсив Н.Б.) [10].

Фергюсон использует грубый метод, употреблявшийся столь многими в прошлом. Согласно его точке зрения, для того, чтобы анализ марксизма был жизнеспособным, мы должны быть в состоянии показать, как политические лидеры принимали свои решения на основе некоего учета прибылей и издержек экономических интересов, или что существовал тайный сговор предпринимателей и финансистов, действующих за кулисами и дергающих за веревочки правительство. Неспособность найти то и иное, утверждает он, вырывает почву из-под ног марксистского доказательства.

Прежде всего, следует сказать, что выбор Фергюсоном Гуго Штиннеса в качестве представителя мирной природы германского крупного капитала является довольно неудачным. Всего через несколько месяцев после событий, изложенных Фергюсоном, когда война разразилась и первоначальное положение казалось благоприятным для быстрой победы Германии, Штиннес находился в центре обсуждений в германском правительстве и деловых кругах послевоенных планов по разделу Франции — прежде всего отделению ее месторождений железной руды в Нормандии, в которых он имел значительный финансовый интерес.

Один немецкий историк отметил: "С поворотом к новому веку... удерживая тенденцию к вертикальной концентрации в угольной и сталелитейной индустрии, тяжелая промышленность начала распространять свою сферу через границы Германской империи в Бельгию и северную Францию. Германские концерны неуклонно приобретали значительное число крупных авуаров в железорудных и угольных шахтах этих регионов. В самом деле, масштаб обязательств германской тяжелой промышленности в Бельгии и северной Франции оказывается почти прототипом планов по формальной территориальной аннексии этих регионов, которые позднее обнаруживались среди германских военных целей в ходе Первой мировой войны" [11].

Фергюсон полагает, что сможет доказать свою точку зрения против марксизма и его анализа, согласно которому война вырастает как неизбежный продукт капиталистического способа производства — борьбы за рынки, прибыли и ресурсы — если продемонстрирует, что ведущие предприниматели и банкиры не хотели войны и что она угрожала их интересам.

Но такая демонстрация, даже если она осуществима, не могла бы доказать ничего. Положение, на котором настаивает марксизм, заключается не в том, что капиталистический класс просто субъективно решается на войну, а в том, что, в конечном счете, война является результатом объективной логики и противоречий системы капиталистической прибыли, которые сами по себе действуют за спинами как политиков, так и предпринимателей. В определенный момент эти противоречия создают условия, при которых политические лидеры чувствуют, что они не имеют выбора, кроме как обращения к войне, поскольку они должны защищать интересы своих государств.

Если принять логику Фергюсона, то можно было бы также просто доказать, что колебания в бизнес-цикле — в особенности, рецессии — тоже не являются продуктом противоречий капиталистической системы. В конце концов, ни крупный предприниматель, ни банкир или капиталистический политик не хотят рецессий — это плохо как для бизнеса, так и для политики, — и все они предпринимают энергичные усилия, чтобы избежать их. Но рецессии и еще более серьезные спады, тем не менее, происходят и иногда делаются еще более жестокими, чем они могли бы быть при других обстоятельствах, именно из-за усилий лидеров бизнеса и политиков предотвратить их.

Еще одна недавно опубликованная книга также рассматривает точку зрения марксизма на истоки войны, хотя и с несколько иной перспективы. Британский историк Хью Стрейчэн (Hew Strachan) указывает на то, что система альянсов сыграла решающую роль не только в неудаче предотвратить войну, но что эти альянсы в действительности способствовали развязыванию войны. Когда в июле 1914 года разразился кризис, писал он, "каждая держава, эгоцентрически ощущающая свою собственную потенциальную слабость, считала себя вынужденной рваться в бой, так как ее статус великой державы был бы утрачен, если бы она не смогла действовать".

Стрейчэн правильно утверждает, что июльский кризис нельзя брать сам по себе. Позиции, занятые ведущими державами, стали результатом предшествующих кризисов и решений, принятых для их разрешения. "Россия должна поддержать Сербию, потому что она не сделала этого в 1909 году; Германия должна поддержать Австро-Венгрию, потому что она уступила в 1913 году; Франция должна выполнить обязательства перед Россией, повторял Пуанкаре с 1912 года; британский видимый успех в посредничестве поощрял новые усилия в 1914 году". Однако, "мягкость", которая характеризовала международные отношения, когда разразился первый крупный кризис вокруг Марокко в 1905 году, проложила путь к определенной жесткости в международной системе.

"Такие объяснения, — продолжает Стрейчэн, — являются немодно политическими и дипломатическими. Экономическое и имперское соперничество, более долгосрочные факторы, помогают объяснить рост международной напряженности в десятилетие, предшествующее 1914 году. Экономическая депрессия подталкивала к стимулированию экономической конкуренции в национальных границах. Однако торговля была международной по своей ориентации; экономическое взаимопроникновение являлось мощным коммерческим аргументом против войны. Империализм, как Бетман-Гольвег пытался показать в своем стремлении к ослаблению напряженности, мог бы оказаться противоположным союзным блокам. Более того, даже если экономические факторы помогают в объяснении долгосрочных причин, трудно понять, как они умещаются в точную механику самого июльского кризиса. Торговые круги в июле были напуганы перспективой войны и предвиденным крахом кредита; Бетман-Гольвег, [русский] царь и Грей предвидели экономическую дезорганизацию и социальный развал. В непосредственном смысле ленинская интерпретация войны как последней стадии упадка капитализма и империализма, войны как способа регулирования внешнего экономического дисбаланса и разрешения внутренних кризисов не может быть взята в качестве объяснения причин Первой мировой войны. В самом деле, то, что остается поразительными относительно этих горячих июльских недель, так это роль не коллективных сил и не долгосрочных факторов, а роль личности " (выделено Н.Б.) [12].

Стрейчэн пытается опровергнуть марксистский анализ войны противопоставлением долгосрочных экономических процессов, которые, как он признает, оказывают действие, индивидуальным решениям, политическим и дипломатическим, принимаемым политиками в короткий промежуток времени. Конечно, таким способом можно легко показать, что марксистский анализ любого исторического события является ложным, потому что решения всегда принимаются в короткий промежуток времени — очередь продолжительного процесса никогда не наступает, поскольку история всегда является рядом событий, которые сами по себе происходят в течение короткого времени.

Проблема здесь заключается не в марксизме, а в представлении как противоположностей процессов, которые в действительности являются частью единого целого. Марксистский анализ исторического процесса не отвергает роли индивидуального фактора, равно как и фактора принятия политических решений. На самом деле он утверждает, что экономические процессы, которые составляют движущие силы исторического процесса, могут реализоваться только через сознательные решения. Это не означает, однако, что реакция политиков является просто автоматическим или программируемым ответом на экономические процессы. Никоим образом не существует только одного единственного выхода при данном сочетании обстоятельств. В действительности решения, принимаемые в определенный момент, могут быть решающими для хода будущего развития. Но сам этот ход, в конечном счете, определяется результатом долговременных экономических процессов, а не желаниями и намерениями тех лиц, которые принимают решения.

Человек, объяснял Маркс, принимает решения, но не в условиях абсолютного произвола. Напротив, он делает это при обстоятельствах, которые созданы предшествующими поколениями. То же касается капиталистических политиков и дипломатов.

Как признает сам Стрейчэн, решения, которые были приняты в ходе июльского кризиса и привели к войне, принимались в условиях, которые сформировались предшествующими решениями более ранних кризисов. Но этого недостаточно, чтобы на этом остановиться. Необходимо исследовать, почему эти кризисы продолжали возникать. Что было такого в структуре международной политики, что приводило к тому, что великие державы постоянно оказывались в ситуации, в которой они оказывались на грани войны? Это требует исследования долговременных экономических процессов, которые действовали в то время, и их отношения к историческому развитию мирового капиталистического хозяйства.

Для Австро-Венгрии вопросы, связанные с убийством эрцгерцога Фердинанда, включали проблему не меньшую, чем сохранение самой империи. Существовало ясное понимание того, что следовало ухватиться за возможность разобраться с Сербией и блокировать, если и не окончательно пресечь, ее притязания на то, чтобы играть роль, сыгранную Пьемонтом в процессе объединения Италии, и завершить национальное объединение южных славян. Но повторение итальянского опыта означало конец империи, уже сталкивавшейся с растущим подъемом противодействия со стороны угнетенных национальностей внутри ее границ.

Рост национальной оппозиции, вопреки выводам, к которым пришло полицейское сознание, был не просто работой агитаторов и демагогов, а результатом роста капиталистических отношений в Восточной и Юго-Восточной Европе в последние десятилетия девятнадцатого века.

"Балканский полуостров, — писал Троцкий, — вступил на путь капиталистического развития, и именно этот факт поднял вопрос о национальном самоопределении балканских народов как национальных государств до исторического вопроса дня" [13].

Но путь к национальному самоопределению был блокирован существованием Австро-Венгерской империи. Более того, сохранение Австро-Венгерской империи было важным не только для Габсбургов, это имело не меньшее значение и для господствующих классов Германии. В самом деле, было показано, что серия требований и ультиматумов, которые, в конце концов, привели к развязыванию войны, выросли из настойчивого требования Германии, чтобы Австрия приняла необходимые меры для того, чтобы разобраться с Сербией.

После первого обсуждения вопроса о пропаганде великой Сербии и действий царского режима на Балканах, официальная правительственная публикация, изданная в то время, сделала явными долговременные стратегические интересы Германской империи, которые скрывались за ее требованием, чтобы Австро-Венгрия предприняла решительные действия, даже с риском спровоцировать войну.

"Австрия, — утверждалось в этом документе, — вынуждена признать, что смотреть на действия по ту сторону границы и оставаться пассивной несовместимо с достоинством или самосохранением монархии. Имперское правительство информировало нас об этом взгляде и спросило о нашем мнении. Мы могли откровенно сказать нашему союзнику, что согласны с его оценкой и уверили его в том, что любое действие, которое он может найти необходимым для того, чтобы положить конец движению в Сербии против австрийской монархии, встретит наше одобрение. Поступая таким образом, мы хорошо понимали тот факт, что возможные военные действия со стороны Австро-Венгрии могут втянуть Россию и могут, в соответствии с условиями нашего союза, вовлечь нас в войну".

"Но ввиду жизненных интересов Австро-Венгрии, которые были поставлены на карту, мы не могли советовать нашему союзнику проявить мягкость, несовместимую с его достоинством, или отказать ему в поддержке в момент такого грозного предзнаменования. Мы тем менее были способны поступить таким образом, потому что наши собственные интересы также были поставлены под серьезную угрозу упорной агитацией в Сербии. Если сербам, при помощи России и Франции, будет позволено подвергать опасности стабильность соседней с нами монархии, то это может привести к постепенному развалу Австрии и к подчинению всех славянских народов российскому господству. [И] это, в свою очередь, могло бы сделать положение германской нации в Центральной Европе довольно опасным. Ослабленная морально Австрия, разваливаясь вследствие успехов русского панславизма, не может быть союзником, на которого мы могли бы надеяться и от которого мы могли бы зависеть, поскольку стоим перед лицом все более угрожающего отношения наших соседей на востоке и на западе. Поэтому мы развязываем Австрии руки в ее действиях против Сербии" [14].

Причины настойчивого требования Германии, чтобы Австро-Венгрия осуществила решительные действия, даже с риском войны, следует искать в историческом развитии германского капитализма в течение предшествующих четырех десятилетий.

После образования Германской империи в 1871 году новый рейхсканцлер Бисмарк заявил, что Германия является "удовлетворенным" государством, которое не стремится к дальнейшим завоеваниям или колониям. Политика Бисмарка была нацелена на сохранение германских позиций в Европе. Но образование империи и масштабные экономические процессы, которые развязало это событие, означали, что баланс сил, который сохранялся после окончания наполеоновских войн, быстро разрушался.

В течение менее чем четырех десятилетий Германия прошла путь от состояния относительной отсталости до положения второй в мире по мощи промышленной державы. Уже к концу века она обогнала Францию и бросала вызов Великобритании в важных областях. Само расширение германской экономики ставило две проблемы: доступ к сырью — в особенности, к железной руде для роста сталелитейной промышленности — и необходимость обеспечить новые рынки. Более того, сам процесс индустриализации порождал социальную и политическую напряженность внутри Германии между растущими промышленными концернами и классом землевладельцев-юнкеров, а также между быстро растущим рабочим классом и классами-собственниками в целом.

Все в большей степени к концу века империя оказывалась слишком маленькой для германского капитализма, которому ее образование дало мощный толчок. Требовались новая ориентация и политика. Это осуществилось в форме Weltpolitik, или мировой политики, провозглашенной кайзером Вильгельмом II в 1897 году. Континентальная политика, проводимая Бисмарком, все более устаревала в новую эпоху империализма, когда Британия и Франция были заняты завоеванием колоний, ставящим под их контроль новые ресурсы, со скрытой угрозой того, что германские интересы могут быть не учтены.

В марте 1900 года германский канцлер фон Бюлов объяснял в ходе дебатов, что то, что он понимает под "мировой политикой", являлось "просто поддержкой и продвижением задач, которые выросли из нашей промышленности, нашей торговли, рабочей силы, интеллекта и деятельности нашего народа. Мы не имели намерения проводить агрессивную политику экспансии. Мы только хотели защитить жизненно важные интересы, которые у нас есть согласно естественному ходу вещей по всему миру" [15].

Замечание о том, что функционирование Германии как мировой державы естественно вырастало из образования Германской империи, являлось широко распространенным взглядом в политических, деловых и интеллектуальных кругах. Это было ясно сформулировано Максом Вебером в его вступительной лекции, прочитанной во Фрейбурге в 1895 году. "Мы должны понимать, — заявил Вебер, — что объединение Германии было юношеской выходкой, которую нация позволила себе в почтенном возрасте и которую из-за своей дорогой цены лучше было бы оставить неосуществленной, если бы это означало конец, а не начальный пункт германской политики мировой державы".

В разгар войны в лекции, прочитанной 22 октября 1916 года, Вебер снова указал на связь между образованием империи и противоборством, которое шло сейчас в Европе: "Если бы не желали рисковать этой войной, — подчеркнул он, — мы оставили бы империю без основания и остались бы нацией маленьких государств" [16].

Проведение Weltpolitik в первом десятилетии века привело к серии международных кризисов, поскольку ведущие державы стремились продвигать свои интересы. Для Германии это был вопрос о получении экономического плацдарма и утверждении себя на мировой арене, в то время как для более старых империалистических держав, Британии и Франции, центральным вопросом все сильнее становилась необходимость отбросить назад этого нового опасного конкурента.

Однако менее чем через десятилетие после своего начала Weltpolitik и связанная с ней программа масштабного военно-морского строительства испытали нечто вроде кризиса. В двух конфликтах с Францией вокруг Марокко Германия была оттеснена, а во втором случае даже не получила поддержку своего союзника Австро-Венгрии. Внутренние проблемы также нарастали.

Одним из побуждений к Weltpolitik и осуществлению военно-морской программы было то, что они обеспечивали концентрацию для выковывания национального единства или, по меньшей мере, единства всех собственников и средних классов против возникающей угрозы организованного рабочего класса. Но огромная стоимость военно-морской программы создавала проблемы в ее финансировании. Между тем, стабильность режима ставилась под угрозу ростом рабочего класса, что отражалось в расширении поддержки избирателей Социал-демократической партии (СДПГ), ставшей самой большой партией Рейхстага в ходе выборов 1912 года.

Лидер Всегерманского союза характеризовал это настроение следующим образом: "имущие и образованные [классы] чувствуют, что от них отрекаются в политическом отношении и что их подавляют посредством голосования масс. Предприниматели, которые благодаря развитию в течение последних десятилетий стали столпами нашей национальной экономики, увидели себя подвергнутыми деспотической власти трудящихся классов, которые подстрекаются социализмом" [17].

Историк Ф.Р. Бергхан (V.R. Berghahn) ссылался на "состояние паралича", которое развилось после 1912 года и угрожало всему имперскому порядку:

"Внутренний паралич не был соответствующим средством сохранения status quo... Может быть, внешняя война могла бы действовать как катализатор обновленной стабилизации положения прусско-германской монархии как внутри страны, так и за границей?.. Эта идея не была чужда влиятельным политическим и военным кругам, и события 1913 года много сделали для усиления этого типа мышления. Принимая во внимание их ощущение того, что время уходит, но также и их понимание того, что они все еще имеют преимущество над своими внешними и внутренними противниками, консервативные элиты испытывали все большее искушение использовать свои превосходящие силы, пока не стало слишком поздно" [18].

Стремились ли они сознательно к войне или нет, к 1912 году для широких слоев германских господствующих классов стало ясно, что попытка найти "место под солнцем" посредством демонстрации военно-морской мощи, вынуждая более старые империалистические державы к уступкам, зашла до некоторой степени в тупик. Дважды Германия пыталась утвердить то, что она считала своими законными экономическими правами в отношении Марокко и дважды она встречала отпор со стороны Британии и Франции. Следовало найти иной способ.

Такова была подоплека предложения, выдвинутого в 1912 году промышленником Вальтером Ратенау, ведущей фигурой в электротехническом синдикате AEG, об образовании экономического блока в Центральной Европе, в котором преобладала бы Германия. Ратенау предложил план Mitteleuropa кайзеру и Бетман-Гольвегу.

Объемы немецкой торговли были самыми высокими в мире, и растущая экономика становилась все более и более зависимой от импортируемого сырья. Однако Германия, в отличие от своих конкурентов, Соединенных Штатов и Британии, еще не определила ясно сферу экономического преобладания, как это сделали они, в рамках обеих Америк и Британской империи. Необходимо было, чтобы Германия создала центрально-европейский экономический блок, который образовал бы основу для ее дальнейшего усиления как экономической державы.

Юго-Восточная Европа приобретала все большее экономическое значение. К 1913 году более половины германских иностранных инвестиций в Европе было сконцентрировано в области между Веной и Багдадом. Это составляло почти 40 процентов всех мировых инвестиций Германии.

Программа Mitteleuropa вовсе не заменила Weltpolitik. Наоборот, она могла быть средством осуществления целей последней при условиях, когда десятилетние попытки использовать военно-морскую мощь привели к малым результатам.

Как отмечал Ратенау в декабре 1913 года: "Возможность для больших германских приобретений упущена. К несчастью для нас, мы ничего не захватили и не получили ничего". Германия, утверждал он, будучи самой сильной, самой богатой, самой населенной и самой промышленно-развитой страной в Европе имеет справедливое право притязать на большую территорию. Однако, поскольку откровенный захват оказался под вопросом, единственной альтернативой была "борьба за центрально-европейский таможенный союз, к которому западные страны раньше или позже присоединились бы, нравится им это или нет. Это создало бы экономический союз, который был бы равен или, возможно, даже превосходил бы Америку" [19].

Вспоминая 1917 год, Густав Штреземан, ведущий член Национал-либеральной партии и выразитель могущественных промышленных интересов, суммировал озабоченность растущих слоев германской промышленности следующим образом:

"Мы видели, как другие захватывают миры, в то время как мы, чье экономическое и национальное положение [было] критическим, мы, которые являлись растущим народом с растущей экономикой и растущей мировой торговлей, наблюдали за тем, как мир все больше делился на сферы интересов; мы видели мир под властью других, а области, в которых мы были вольны вести конкуренцию, ставшую нашим экономическим дыханием жизни, все больше сокращались" [20]. Высказывания Штреземана суммировали мнение германских политических и деловых кругов ко времени начала войны. Германия была блокирована в военном, политическом и экономическом отношении. В определенный момент она была бы вынуждена атаковать.

Курс на Mitteleuropa, в которой бы преобладала Германия, был стержнем политических целей войны, раскрытых канцлером Бетман-Гольвегом в начале сентября 1914 года, когда казалось, что быстрая победа над Францией не за горами.

Целью войны, заявил он, было обеспечить положение Германии на востоке и на западе "на все времена". "С этой целью — продолжал он, — Франция должна быть настолько ослаблена, чтобы она не могла подняться вновь как великая держава; Россия должна быть отброшена от германской границы так далеко, насколько это возможно, а ее господство над нерусскими зависимыми народами разрушено".

Франция должна уступить железорудное месторождение в Брийи, необходимое для снабжения рудой "нашей промышленности", и принуждена заплатить военную контрибуцию "настолько высокую, чтобы помешать [ей] расходовать сколько-нибудь значительные суммы на вооружение в течение последующих 15-20 лет".

Бетман-Гольвег продолжал: "Более того, торговый договор, который сделает Францию экономически зависимой от Германии, обеспечит французский рынок для нашего экспорта и сделает возможным исключение британской торговли из Франции. Этот договор должен гарантировать нам промышленную свободу движения во Франции таким образом, чтобы германские предприятия больше не могли получать иного обращения со стороны Франции".

Бельгия, если ей будет позволено продолжать существовать к качестве отдельного государства, должна быть низведена до уровня вассальной нации с предоставлением ее побережья в распоряжение германских военных и сведена в экономическом смысле до положения германской провинции. Люксембург станет германской федеральной землей и получит часть бельгийской территории.

"Мы должны создать центрально-европейскую экономическую ассоциацию посредством общих таможенных договоров, включающих Францию, Бельгию, Данию, Австро-Венгрию, Польшу и, возможно, Италию, Швецию и Норвегию. Эта ассоциация не будет иметь какой-либо общей конституционной верховной власти, и все ее члены будут формально равны, но на практике будут находиться под германских руководством и должны стабилизировать экономическое преобладание Германии над Mitteleuropa" [21].

Британский историк Джеймс Джолл (James Joll) признает важность программы Mitteleuropa в определении германских целей войны, как только конфликт начался, но утверждает, что нельзя сказать, что эти цели были побудительным фактором в развязывании войны:

"Некоторые споры остаются относительно того, насколько программа, сформулированная после того, как война началась, необходимо является свидетельством непосредственных причин принятия решений начать войну двумя месяцами раньше. Мы никогда не узнаем наверняка, что было на уме у Бетмана и его коллег в июле 1914 года или в чем они видели приоритет среди многих соображений, которые следовало принимать в расчет. Действительно ли они объявляли войну, чтобы достичь эти экономические и геополитические цели или из-за ряда более непосредственных причин, — это никогда не может быть определено. Что является определенным, так это то, что раз война началась, то самые воинственные начали думать о выгодах, которые они могут получит в случае победы. Британцы думали о ликвидации германского торгового и промышленного соперничества на многие годы вперед, чтобы также положить конец угрозе со стороны германского военно-морского флота. Французские железные и стальные магнаты из Comite des Forges [синдиката металлургической промышленности] начинали, подобно своим германским противникам, думать о территориальных приобретениях, которые могли бы гарантировать им контроль над сырьем. Русские сразу же имели виды на Константинополь, чтобы добиться постоянного контроля над выходом из Черного моря. Возможно, следует делать различие между целями войны, за которые страна вела войну, и целями мира, условиями, на которых она надеялась заключить мир, раз война началась и победа казалась близкой" [22].

Целью этих тонких различений, не говоря уже о мелочном педантизме, является опровержение марксистского тезиса о том, что движущие силы войны коренились в экономических и геополитических противоречиях ведущих капиталистических держав.

Что касается Германии, то война, как указывает Фриц Фишер, не создала никаких новых целей, "а усилила надежды реализовать старые цели, которые тщетно пытались реализовать посредством политических и дипломатических средств до войны. Война воспринималась как освобождение от ограничений довоенного порядка не только в международной политике, но также и в экономической и внутриполитической областях" [23].

Однако, согласно Джоллу, поскольку невозможно точно знать, что было на уме у Бетман-Гольвега — или политиков Британии, России, Франции — в июльские дни, мы не можем утверждать, что война в конечном счете коренилась в экономических силах, которые проявились явно, когда она разразилась.

В противоположность этому методу рассмотрим подход, принятый другим историком, никоим образом не марксистом, который считал, что необходимо сконцентрироваться на фундаментальных движущих силах. "Я не придам значение предположениям, сделанным ретроспективно массой исполненных благих намерений критиков, — писал Илии Халеви (Elie Halevy), — относительно того, что такому-то и такому-то монарху, премьер-министру или министру иностранных дел в этот особый день или в тот или иной особый час следовало делать или не делать, говорить или не говорить, чтобы предотвратить войну. Пилюли для предотвращения землетрясения! Объектом моего исследования является само землетрясение" [24].

Тот факт, что политики приписывают различные мотивы своим действиям в разное время, не означает, что мы не можем установить причины войны. Напротив, это показывает, что в ходе самой войны — как и в любом великом социальном кризисе — случайные причины и мотивы оттесняются на задний план, а коренные движущие силы — которые даже могут оставаться скрытыми для тех, кто вовлечен в принятие решений — все более явно выходят на передний план. Чтобы начать войну, следует принять сознательные решения. Но это вовсе не означает, что те, кто был вовлечен в принятие решений, необходимо осознавали все экономические и исторические процессы, которые привели их к положению, при котором они не видели альтернативы действиям, предпринятым ими.

Примечания:

[8] The Pity of War (Allen Lane, 1998), p. 31.
[9] Ibid, p. 32.
[10] Ibid, p. 33.
[11] Wolfgang J. Mommsen, Imperial Germany 1867-1918: Politics and Society in an Authoritarian State (London: Arnold, 1995), p. 89.
[12] The First World War (Oxford University Press, 2001), p. 101.
[13] Leon Trotsky, War and the International (Colombo: Young Socialist Publications, 1971), p 6.
[14] Ibid, p. 13.
[15] Cited in Eric Hobsbawm, The Age of Empire, p. 302.
[16] Fritz Fischer, War of Illusions : German Policies from 1911 to 1914 (London: Chatto & Windus, 1975), p. 32.
[17] Cited in V. R. Berghahn, Germany and the Approach of War in 1914 (Macmillan, 1973), p. 146.
[18] Ibid, p. 164.
[19] Cited in Fritz Fischer, World Power or Decline (London: Weidenfeld and Nicholson, 1965), p 14.
[20] Cited in Fritz Fischer, War of Illusions: German Policies from 1911 to 1914 (London: Chatto & Windus, 1975), p. 449.
[21] Cited in Fritz Fischer, Germany's Aims in the First World War (New York: W. W. Norton, 1967), pp. 103-104.
[22] The Origins of the First World War (Longmans, 1992), p. 169.
[23] Fritz Fischer, World Power or Decline, p. 18.
[24] "The World Crisis of 1914-18" in Era of Tyrannies (New York: Anchor Books, 1965), p. 210.

Смотри также:
Летняя школа ПСР/МСВС: Лекция четвертая: Марксизм, история и научная перспектива. Часть 1
(24 декабря 2005 г.)
Летняя школа ПСР/МСВС: Лекция третья: Возникновение большевизма и работа Ленина " Что делать? " Часть 1
( 29 ноября 2005 г.)
Летняя школа ПСР/МСВС: Лекция вторая: Марксизм против ревизионизма накануне двадцатого столетия. Часть 1
( 9 ноября 2005 г.)
Летняя школа ПСР/МСВС: Лекция первая: Русская революция и нерешенные исторические проблемы XX века. Часть 1
( 21 сентября 2005 г.)
Летняя школа ПСР/МСВС: Летняя школа Партии Социалистического Равенства и МСВС в США
( 21 сентября 2005 г.)

К началу страницы

МСВС ждет Ваших комментариев:



© Copyright 1999-2017,
World Socialist Web Site