World Socialist Web Site

НА МСВС

Эти и другие сообщения и аналитические обзоры доступны
на английском языке по адресу www.wsws.org

Новости и комментарии
Социальные вопросы
История
Культура
Наука и техника
Философия
Рабочая борьба
Переписка
Трибуна читателя
Четвертый Интернационал
Архив
Что такое МСВС?
Что такое МКЧИ?

Книги

Другие языки
Английский

Немецкий
Французский
Итальянский
Испанский
Индонезийский
Польский
Чешский
Португальский
Сербохорватский
Тамильский
Турецкий
Сингальский

 

МСВС : МСВС/Р : История : СССР

Версия для распечатки

Троцкизм в послевоенном СССР — Об одной антисталинской группе молодежи начала 1950-х

Владимир Волков
6 марта 2004 г.

На протяжении всей послевоенной истории в Советском Союзе постоянно возникали оппозиционные антисталинские группы, которые критиковали бюрократический режим слева, — с точки зрения необходимости возрождения советской демократии и интернационализма, а также восстановления норм партийной жизни, свойственных партии большевиков в впервые годы после Октябрьской революции 1917 года.

Такие взгляды были очень широко распространены в самых разных слоях советского общества: среди рабочих, гуманитарной и технической интеллигенции, молодежи, студентов — даже среди школьников. Успех в победе над фашизмом, хотя и достигнутый ценой колоссальных потерь, резко поднял самосознание советских граждан, укрепив их веру в то, что они в состоянии сами, своими руками определять судьбу страны.

В государствах Восточной Европы также наблюдался подобный подъем. Трудящиеся массы этих стран ожидали, что окончание кровавой бойни Второй мировой войны и присоединение их к единому экономическому и политическому блоку с Советским Союзом приведет к созданию действительных форм народовластия, откроет простор инициативе снизу и приведет к существенному улучшению их жизни.

Эти тенденции оказывались в прямом противоречии с интересами сталинистской бюрократии, которая видела в послевоенном массовом подъеме снизу угрозу своим материальным привилегиям. В конце 1940-х годов сталинское руководство развязало кампанию по массовому запугиванию рабочего класса и проведению новых репрессивных мер, нацеленных на то, чтобы укрепить пошатнувшуюся стабильность режима новой привилегированной касты. Ответом стало появление целого ряда антисталинских оппозиционных групп в Советском Союзе, а также усиление брожения среди трудящихся масс Восточной Европы, вылившееся в конечном итоге в восстание восточногерманских рабочих летом 1953 года и венгерских трудящихся в 1956 году.

Подлинную картину активности оппозиционных групп 1940-1950-х годов в Советском Союзе еще предстоит создать. По известным причинам преимущественное внимание в последние годы уделялось перипетиям диссидентского движения, которое с самого своего возникновения (в середине 1960-х годов) тяготело в б о льшей степени к авторитету либеральной демократии. Идя по этому пути, диссидентство все сильнее и отчетливее переходило на позиции критики сталинизма справа, то есть с точки зрения признания капиталистической системы в качестве единственно возможной альтернативы сталинизму.

Итогом этого стало то, мы можем сейчас довольно детально проследить те или иные эпизоды в биографии Сахарова или Солженицына 1970-1980-х годов, в то время как огромная и исторически намного более значимая глава истории социалистической оппозиции сталинизму предшествующего периода известна лишь отрывочно и разрозненно. Известно, например, о существовании "Коммунистической партии молодежи", созданной в 1947 году в Воронеже учениками старших классов, или о молодежной группе, возникшей после войны в Челябинске под руководством Ю. Динабурга. И хотя этими примерами дело далеко не исчерпывается, написать их историю пока остается задачей на будущее.

Общим для всех этих групп было то, что просуществовали они недолго. Репрессивные органы сталинистского режима беспощадно преследовали их и расправлялись с их участниками. Но само возникновение подобных сознательных и организованных попыток говорит о многом, — прежде всего о том, что в советском обществе непрерывно жила и возрождалась твердая уверенность в том, что обновление страны лежит на путях свержения власти бюрократии при сохранении социально-экономических основ, заложенных Октябрьской революцией 1917 года.

Подобный взгляд на вещи, столь органичный и естественный для массы советских граждан, был не чем иным, как перспективой, защищавшейся уже с первой половины 1920-х годов троцкистским движением. В этом смысле можно с уверенностью говорить о том, что троцкизм — не как абстрактное, лишенное всякого действительного содержания понятие, не как ярлык, а как реальное умонастроение и сознательная политическая ориентация, — был наиболее адекватным отражением самых глубоких чаяний советских трудящихся масс.

Краткая история одной антисталинской молодежной группы, возникшей в начале 1950-х годов, даст нам дополнительный пример справедливости подобного вывода.

О судьбе этих молодых людей было рассказано в публикации, появившейся в январском выпуске Еврейской газеты, русскоязычного издания, выходящего в Германии.

Тяга к культуре

Автор статьи, Михаил Зараев, в дни своей школьной юности посещал литературный кружок московского городского Дома пионеров, размещавшегося в двух старых барских особняках неподалеку от метро "Кировская". Выпускники этого кружка создали оппозиционную организацию, получившую название "Союз борьбы за дело революции". Она действовала в Москве в сентябре 1950 - январе 1951 года и была жестоко разгромлена НКВД.

Для понимания внутреннего мира этих юношей и девушек необходимо упомянуть о том, как они в целом относились к окружающему их миру, что увлекало их и вызывало в них наибольший интерес.

Рубеж 1940-1950-х годов в жизни СССР был суровым временем, связанным со многими тяготами повседневной жизни. В первые послевоенные годы в стране был неурожай, деревня голодала, а город испытывал острую нехватку продовольствия. Промышленность находилась в стадии восстановления, не хватало самых элементарных предметов потребления и быта. Идеологическая атмосфера, создававшаяся сталинизированной Компартией, была пропитана ядовитыми испарениями шовинизма и антисемитизма.

Ощущение тайны и запретов, касавшихся важных вопросов политики и недавней истории, очень остро воспринималось молодым поколением.

"Как-то интуитивно мы полагали: ту жизнь, которая нас окружала, лучше не трогать в своих сочинениях, — говорит в своих воспоминаниях М. Зараев. — И не только потому, что она была скудна, скучна и совсем не освещалась волшебным фонарем вымысла, который светил нам в дальних незнакомых странах. Нашу жизнь наполняли опасные и страшные тайны, неведомые запреты. Вроде бы, мы знали все, что положено знать о войне и революции. Все, что надо, рассказывали нам учителя, радио, книги. Но были еще пыльные, пахнущие тленом книжки в бумажных обложках, которые отыскивались в какой-нибудь арбатской или кировской квартире. Твой сверстник дает их тебе полистать — и где-то сорвется со страницы запретное и жуткое имя — Бухарин, но не враг народа, обличаемый в истории партии, а вождь, оратор, окруженный ликующей толпой. У кого-то отец был толстовец, и это почему-то скрывалось. У кого-то дед — меньшевик и депутат Государственной Думы".

Но все тайны и запреты не могли, однако, воспрепятствовать тогдашней советской молодежи жадно тянуться к лучшим образцам мировой культуры, жить в состоянии непрерывного творческого поиска и самоусовершенствования. М. Зараев продолжает:

"Мы открывали для себя поэтов. Был полузапрещенный Есенин. И вроде бы не запрещенный, но упоминаемый сквозь зубы Блок. Был не совсем понятный Пастернак. Запрещенный Бунин. Расстрелянный Гумилев. Мы ловили строчки, обрывки судеб. Мы жили на хрупкой корке повседневности, под которой нам чудились совсем недавно ушедшие, растворившиеся неведомо где история и культура. Запах этой культуры щекотал ноздри и пьянил, как пьянил запах мартовских московских улиц, по которым мы допоздна шлялись целой ватагой после кружковских занятий. Мы почитали главным Божьим даром не силу, не ловкость и красоту, а талант. Только талантом можно было поразить мир. Мы считали себя частью русской литературы. Далеко не из всех нас вышли впоследствии литераторы, но чувство причастности к культуре сохранилось навсегда".

Это состояние заостренного и жадного впитывания культуры, столь напоминающее атмосферу 1920-х годов и затем с новой силой возродившееся в начале 1960-х, неизбежно порождало свободомыслие и подлинное, неконформистское чувство гражданской ответственности. Наиболее творческий и самостоятельный слой молодежи того времени не мог быть безразличным к судьбам страны, к тому, что представляла собой политическая реальность советского общества.

Бесстрашный вызов сталинизму

У литературного кружка, который посещал М. Зараев, были старшие товарищи — молодые юноши и девушки, недавно окончившие школу. Они собирались на квартире Бориса Слуцкого, который поступал на философский факультет МГУ, а затем, когда его не приняли, сдавал экзамены на исторический факультет Педагогического института.

Среди других лидеров группы были Владислав Фурман, Евгений Гуревич, Сусанна Печуро.

К лету 1950 года их увлечение литературой переросло в осознанный политический протест против сталинизма. С. Печуро, которая дружила с Б. Слуцким, рассказывала, что в один из летних дней того года он сообщил ей, "что собирается бороться с этим строем, который — диктатура не пролетариата, а новой аристократии, разновидность бонапартизма. Власть в партии и государстве захватили вожди. Понимать, что происходит, и бездействовать — значит соучаствовать в преступлениях власти".

Осенью 1950 года четверка лидеров образовала оргкомитет по созданию подпольной организации — "Союза борьбы за дело революции". Вскоре Б. Слуцким была написана и программа.

"Судя по тексту, — пишет М. Зарев в своей статье, — наибольшее влияние на Борю оказал Троцкий. Вся эта терминология в программе — "бонапартизм", "термидорианский переворот" — из Троцкого".

Мышление этого 18-летнего юноши, говорит далее автор, "конечно же... было социалистическим, так же, как и у его сверстников, за семь лет перед тем споривших о судьбах еврейского пролетариата в катакомбах Варшавского гетто". Только для него "кумирами были не Герцль и Маркс, а Ленин и Троцкий".

Численность подпольной группы точно неизвестна, но на закрытом суде фигурировало 16 человек. Подпольщики обзавелись гектографом, на котором печатались листовки числом до 250 экземпляров. Листовки не разбрасывались, а раздавались в руки — в школе, в институте.

Участники группы занимались философией и историей, конспектировали Маркса и Ленина. Раз в неделю они собирались вместе и под руководством Бориса Слуцкого обсуждали прочитанное.

Успела группа за короткий период своего существования пережить и мини-раскол. Причиной его стал вопрос о допустимости террора. Условия советской жизни ставили его с особой остротой. Всякая оппозиционная деятельность беспощадно каралась, не существовало каких-либо легальных возможностей обратиться к широким слоям народа. В то же время непропорционально громадную роль в общественно-политической жизни общества играли фигуры нескольких "вождей" во главе со Сталиным. Насильственное устранение подобной фигуры, в особенности же самого советского диктатора, могло существенным образом дестабилизировать бюрократический режим.

Это был, конечно, тупиковый путь. Но если вспомнить историю революционного движения в России, то переход "Народной воли" на рельсы терроризма в конце 70-х годов XIX века был обусловлен сходными причинами в рамках деспотизма царского самодержавия.

Словом, существовали вполне объективные факторы, объясняющие то, почему вопрос о терроризме занимал умы юных московских оппозиционеров. Мнения среди них разделились, — те, кто полагал, что террор допустим, одновременно стали считать себя и более решительно настроенными на борьбу.

Но эта история внутренней полемики была насильственно прервана. В середине января 1951 года все участники группы были арестованы. НКВД следил за ними практически с самого возникновения организации, а квартира, на которой собирались молодые люди, прослушивалась. Накануне ареста за каждым из лидеров группы ходило по пятам по двое агентов.

После ареста все содержались отдельно друг от друга, а само следствие продолжалось больше года. Как выяснилось позднее, НКВД первоначально не придавал этому делу особого значения, но затем политическая ситуация резко изменилась. Глава НКВД Абакумов и его окружение были смещены, одновременно началась подготовка к новому "процессу врачей". Тогда же на фоне антисемитской кампании "борьбы с космополитизмом" было задумано и большое "еврейское дело" в духе Московских процессов 1930-х годов. Новое руководство НКВД, следуя указаниями Сталина, решило использовать арестованную группу молодежи в качестве доказательства существования террористической опасности.

Следователи добивались того, чтобы члены группы признались в подготовке террористических актов. Некоторые из молодых людей поддались на уловки следователей. Среди них оказался и Борис Слуцкий. Оправдывая свое решение, он говорил: "Я подпишу это вранье с тем, чтобы скорее кончилось следствие, и можно было попасть в лагерь. Там будут люди, возможность работать, читать".

Он не верил в возможность расстрела, недооценив степень жестокости и беспощадности сталинистского режима. За месяц до начала суда по делу "Союза борьбы за дело революции", длившегося неделю, с 7 по 13 февраля 1952 года, был принят закон, восстанавливающий смертную казнь.

Суд проходил в большой продолговатой комнате в подвальном помещении Лефортово. На стульях, поставленных в четыре ряда по четыре в каждом ряду, сидели обвиняемые. Лицом к ним за длинным столом распологались трое пожилых мужчин в генеральских мундирах — Военная коллегия Верховного суда СССР под председательством генерал-майора юстиции Дмитриева.

Согласно приговору, объявленному в ночь с 13 на 14 февраля, Слуцкий, Фурман и Гуревич были приговорены к "высшей мере наказания", Сусанна Печуро — к высшей мере, но с заменой на срок в 25 лет. Из оставшихся двенадцати человек девять получили по 25 лет, трое — по десять.

Приговоренная к расстрелу тройка лидеров была казнена 26 марта 1952 года. Остальные, точнее те, кто уцелел из них, вернулись их тюрем и лагерей весной 1956 года вместе с начавшейся хрущевской кампанией десталинизации. Как могли, они попытались продолжить свою жизнь, навсегда сохранив в памяти воспоминания о своем участии в антисталинском сопротивлении.

Судьба этой группы молодых людей сложилась трагически. Однако их пример показывает, что даже в самые глухие годы сталинистской реакции советская молодежь выдвигала из своих рядов тех, кто сознавал несовместимость бюрократического правления с основами советского народовластия, и кто не боялся бросать прямой вызов режиму, исходя их твердой веры в возможность социалистического обновления страны.

Смотри также:
Вадим Роговин и судьба марксизма в России
(28 ноября 2003 г.)

К началу страницы

МСВС ждет Ваших комментариев:



© Copyright 1999-2017,
World Socialist Web Site