Мировой Социалистический Веб Сайт (www.wsws.org/ru)

www.wsws.org/ru/2003/dez2003/rog3-d29.shtml

Вадим Роговин и судьба марксизма в России

Часть 3

Владимир Волков
29 декабря 2003 г.

Поиски альтернативы слева

Противоречивость идейно-психологической атмосферы, сложившейся в советском обществе в результате Большого террора и консолидации сталинистского режима, как уже было сказано, определялась крайним несоответствием между формальными декларациями режима и реальностью. Если официально продолжали говорить об интернационализме и приверженности традициям Октябрьской революции 1917 года, то повседневная деятельность бюрократии направлялась националистическими ориентирами, замешанными на идеях державности и близко стоявших по духу к старой формуле царского графа Уварова "самодержавие, православие, народность".

Атмосфера ксенофобии и национализма еще больше усилилась в конце 1940-х годов, когда патриотический порыв времен борьбы против гитлеровского нацизма привел к подъему самосознания советских трудящихся и укрепил их уверенность в способности самостоятельно определять свою судьбу. С этим подъемом были связаны и надежды на обновление социализма, восстановления тех прерванных нитей, которые тянулись из 1920-1930-х годов. Даже Солженицын в те годы мечтал покончить со сталинизмом путем "возвращения к Ленину". Бюрократия чутко уловила для себя эту опасность и ответила на нее в своей манере.

Гонения и репрессии рубежа 1940-50-х годов, ставшие известными под именем "борьбы с космополитизмом", были лишь только в своем непосредственном проявлении обращены против еврейского населения СССР. Подлинное значение этой кампании выходило далеко за пределы "еврейского вопроса". Под лозунгом борьбы с космополитизмом бюрократия пыталась терроризировать рабочий класс Советского Союза и заставить его снова примириться с неотвратимостью и неизменимостью бюрократического деспотизма.

Именно в этой накаленной противоречиями атмосфере протекало детство и юность Вадима Роговина (родившегося в 1937 году), то есть, по существу, всего поколения будущих "шестидесятников". Сила революционного толчка, данного 1917 годом, была еще по-прежнему сильна, так что отравленная, по сути погромная, атмосфера конца 1940-х годов не смогла воспрепятствовать усвоению этим поколением многих лучших традиций революционного прошлого. Эти молодые люди вступали в жизнь, веря в правильность исторического пути, выбранного Россией в Октябре 1917 года. Они были убеждены в возможности развития и реформирования советского общества на его собственной основе. И они не были слепыми фанатиками ложной идеи, хотя были и не в состоянии осознать всю глубину трагедии революции, связанной с ее сталинистским перерождением.

Один из советских авторов в годы "перестройки" описал эту ситуацию следующим образом: "... В основание жизни поколения 30-х годов было заложено колоссальное, может быть, не до конца осознанное им тогда противоречие, определившее всю его дальнейшую судьбу. Были ли эти молодые люди только обмануты? Нет, тяга к идеалам социализма и революционный энтузиазм не могут быть внушены обманом" (А. Фролов. "Восхождение к конкретному", Коммунист, 1989, № 10).

"Великая Отечественная война, — продолжает тот же автор, — углубила противоречия народной жизни и породила новое качество народного самосознания, в значительной мере более глубокое, чем энтузиазм 30-х годов... вместе с усилением сопротивления советского народа гитлеровскому нашествию возрастало и нечто такое, что подрывало режим сталинщины морально. Между страшными жерновами войны людям открылась опасная для любого репрессивного режима возможность самостоятельного управления своей судьбой, товарищеского сплочения без указаний свыше, свободной дисциплины без заградительных отрядов. Тем самым еще более углубилось противоречие между свободной самодеятельностью людей как подлинной основой общественного бытия и теми ограниченными, а часто и извращенными рамками, в которых она осуществлялась. Сталин ответил на это противоречие единственным доступным ему способом — новыми репрессиями. Освободителей Европы, повидавших мир и обнаруживших источник человеческого достоинства в самих себе, а не в чудодейственной эманации, исходившей от "отца народов", нужно было "поставить на место"" (там же).

Надлом конца 1960-х

Таким образом, на протяжении 1950-60-х годов искания наиболее думающей части советской интеллигенции и рабочих определялись еще преимущественно стремлением реформировать советское общество с точки зрения "восстановления ленинских норм" партийной и государственной жизни. Разоблачения Хрущевым преступлений Сталина и в целом вся хрущевская "оттепель" были в основе своей вынужденной уступкой бюрократии этим стихийным социалистическим настроениям масс. Разумеется, вместе с новым оживлением оппозиционных брожений происходил также и некоторый подъем националистических и религиозных настроений. Однако преобладающей формой оппозиционности на всем протяжении послевоенного периода, вплоть до рубежа 1960-70-х годов, было все-таки убеждение в том, что социализму альтернативы нет.

Сейчас собрано и опубликовано множество свидетельств о существовании и постоянном возникновении различных групп и организаций, создававшихся среди студентов и рабочих, позиции которых представляли собой формы оппозиции сталинизму слева. Переломными (иногда кажется лучше сказать — надломными) стали события конца 1960-х годов и, в частности, насильственное подавление советскими танками пражской весны 1968 года.

Именно такую картину рисует в своей книге История инакомыслия в СССР Людмила Алексеева, известный диссидент либерально-демократического толка, создатель и глава Хельсинкской группы. Она исходит из того, что "социалистическое мировоззрение было господствующим" до конца 1960-х годов, когда его начало замещать диссидентство. Водоразделом между двумя течениями автор считает разгром танками стран Варшавского договора "пражской весны" 1968 года. Поскольку эта акция вызвала общую компрометацию "социализма с человеческим лицом", говорит Л. Алексеева, в полуподпольной оппозиционной среде "перестали вкладывать положительное содержание в понятие социализм" (Л. Алексеева, История инакомыслия в СССР. Вильнюс-Москва, 1992, с. 301, 304).

Поворот в настроениях рубежа 1960-70-х годов имел важные, главным образом негативные, последствия. Чтобы оценить их степень, необходимо подвести черту под тем положительным вкладом, которые внесли в общественное сознание и, до известной степени, в советскую общественную науку 1960-е годы.

Брожение времен "оттепели"

Возрождение интенсивных поисков социалистической альтернативы сталинизму и интерес к 1920-м годам был доминирующей чертой ранних 1960-х. Был напечатан Один день Ивана Денисовича, приподнявший завесу над лагерной тематикой, уже были реабилитированы многие ведущие деятели большевистской партии, уничтоженные террором 1930-х, и уже многие из тех, кто сумел выжить в аду ГУЛАГа, возвращались "домой", чтобы рассказать о своем трагическом опыте и попытаться разобраться в том, что произошло со страной, а также почему это стало возможным.

Именно в этот период Вадим Роговин впервые выходит на арену научных исследований, занимаясь прежде всего историей литературно-эстетических дискуссий 1920-х годов. Опубликованный им в 1965 году автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата философских наук дает наглядный срез его тогдашних интересов, совпадавших в общих чертах с направлением поисков лучших слоев советской интеллигенции.

В своей работе Роговин с явным интересом, уважением, а иногда и скрытым поклонением упоминает и комментирует вклад в культуру многих ведущих фигур первых послереволюционных лет, бывших еще недавно "врагами народа". Он позитивно, хотя и критически отзывается об Александре Воронском, одним из центральных представителей этого ряда. Воронский был активным членом Левой оппозиции, в конце 20-х пошел на примирение со Сталиным, был репрессирован в 1937 году, вследствие чего имя его до конца 1950-х годов было под запретом. После реабилитации в годы хрущевской "оттепели" произведения Воронского, хотя и подвергнутые цензуре, снова стали доступны советскому читателю.

Роговин упоминает в своем автореферате также имена Бухарина, Троцкого и многих других, которые при Сталине были полностью вычеркнуты из советской истории.

Он со всей симпатией и серьезностью относится к вкладу, сделанному этими незаурядными личностями. В то же время точка зрения 28-летнего Роговина с неизбежностью отражает противоречивость тогдашнего восприятия советской истории. Несколько оценок, взятых из этой небольшой по объему работы, позволят нам увидеть тот исходный пункт, с которого началась мировоззренческая эволюция Роговина.

Признавая "несомненные достоинства" теоретических работ А. Воронского первой половины 20-х годов, Роговин отмечает, что они, однако, "страдают рядом серьезных ошибок, приведших его впоследствии к иррационалистической интуитивистской концепции творчества. На его эстетические взгляды оказала вредное влияние политически ошибочная теория отрицания пролетарского искусства" (В. З. Роговин, Вопросы партийности искусства в идейно-эстетической борьбе 1920-х годов, М., 1965, с.10).

В. Роговин разделяет здесь, таким образом, усыновленную официальным сталинистским искусствоведением теорию пролетарского искусства, с которой полемизировали Воронский и Троцкий. К этому примыкает другое мнение Роговина, а именно: "В дискуссии 1923-25 годов наиболее последовательно отстаивал ленинские позиции А.В. Луначарский..." (там же, с. 9).

Это тоже была по большей части позиция "просвещенного сталинизма". Луначарский был весьма неоднозначной личностью и мыслителем. У него было много "грехов" идейно-политического характера как до, так и после революции. Едва ли его можно считать центральной или наиболее глубокой фигурой в культурной жизни Советской России 1920-х годов. Но он имел несомненный авторитет, много сделал для развития искусства и культуры на посту наркома просвещения и к тому же был сравнительно лоялен Сталину. В итоге Луначарский был "выбран" на роль "хранителя" "ленинский позиций" в области культуры, — так же точно, как Горький был назначен в классики "социалистического реализма".

Отношение к Троцкому у Роговина здесь еще преимущественно негативное. Роговин пишет, что в книге Троцкого Литература и революция "были подвергнуты ревизии ленинские взгляды на судьбы пролетарской культуры и искусства (с. 8). Далее он говорит, что позиция Воронского, как и Троцкого, "была связна с игнорированием эстетической роли мировоззрения и крайним преувеличением места подсознательных процессов в художественном творчестве (с. 10). Эта явная отсылка на фрейдизм или, точнее, психоанализ, значение и научный вклад которого признавались Воронским и Троцким, но строго отрицались официальной советской мыслью.

Общая оценка Роговина левых течений в искусстве (футуристы, ЛЕФ и другие) звучала в этой работе так: "...Большинство "левых" художников и критиков заняли эстетическую позицию, объективно чуждую и враждебную путям развития нового социалистического искусства (с. 11).

Итак, мы видим, что пробуждение острого интереса к наследию и ведущим "запрещенным" фигурам 1920-х годов происходит здесь еще в формах мышления, созданных сталинизмом и рассматривается сквозь призму официальных догм. Но это именно исходный пункт, поскольку в дальнейшем позиции Роговина и широкого слоя его коллег по цеху литературоведов, историков, поэтов и писателей претерпели существенные изменения, развиваясь правда в разных, иногда противоположных, направлениях.

Как бы ни оценивать взгляды, изложенные в этой первой научной публикации Роговина, его оценки были в любом случае результатом глубокого и тщательного изучения предмета. Об этом свидетельствуют хотя бы обширнейший библиографический список книг, статей и публикаций 1920-х годов на темы культуры и искусства, который был составлен и опубликован Роговиным в те же годы.

Время и судьба

В 1970-е годы настроения широких слоев советской интеллигенции претерпевали настоящую ломку. Не случайно писатель А. Кабаков назвал поколение, сформировавшееся в это десятилетие, поколением "семидесяхнутых". В основном эти изменения шли по линии разочарования в перспективах социализма и постепенной капитуляции перед различными политическими, философскими и эстетическими теориями капиталистического Запада. Результатом этого стала глубокая дифференциация интеллектуальных позиций и усиление влияния откровенно немарксистских концепций.

Доминировали два наиболее влиятельных течения: ориентация на послевоенный буржуазный либерализм наряду с другим, искавшим спасения в "святынях" русского "почвенничества" и национализма. Эти общие рамки не исключали, а отчасти даже предполагали наличие самой причудливой сумятицы в головах.

Особенно наглядно это видно на примере советской философии, поскольку философия всегда выступает в качестве наиболее концентрированной формы самосознания. В то время как официальная советская наука занималась развитием "теории развитого социализма", "научного коммунизма", "марксистско-ленинской диалектики", под этим покровом оформилось и сложилось влияние самых разных философских течений. В интервью директора института философии РАН академика Вячеслава Степина, опубликованного в этом году в Известиях, последний признавал, имея в виду прежде всего 70-е годы: "У нас и при Советской власти многие философы работали на уровне "мировых стандартов" — Ильенков, Щедровицкий, Мамардашвили, Батищев... И Институт философии АН СССР вовсе не был заповедником ретроградов. Все себя, конечно, называли марксистами, обставлялись цитатами — такие были правила игры. Но мало ли в каких условиях работали ученые! Галилей свои работы посвящал герцогу Медичи. У нас были и кантианцы, и гегельянцы, и позитивисты, и правоверные марксисты, изучавшие аутентичного Маркса..."

В такой атмосфере наиболее честные и социалистически ориентированные представители интеллигенции чувствовали себя во все большей изоляции и испытывали растущее давление. Ответом В. Роговина на эти перемены, совпавшие с усилением социальной дифференциации советского общества, был поворот к изучению вопросов социальной справедливости. В эти годы он готовит и публикует целый ряд работ в этой области.

На волне особенно острого интереса ко всем этим вопросам в массовом сознании времен горбачевской "перестройки" Вадим Роговин впервые приобрел, наконец, широкую известность, публикуясь в целом ряде популярных изданий. Одновременно с этим он стал одним из первых в Советском Союзе авторов, кто начал писать о Троцком и его идеях.

В целом общественные настроения конца 1980-х годов определялись сочетанием сложных и глубоко противоречивых тенденций. Наряду со все более откровенной пропагандой капиталистического рынка как единственного ответа на агонию сталинизма, происходил также рост интереса к социалистической альтернативе. То, что практически исчезло с конца 1960-х годов, когда начало доминировать пролиберальное диссидентство, возродилось снова. Однако подлинная трагедия интеллектуальной истории позднего советского общества состояла в том, что скорость возрождения интереса к нефальцифицированному социализму значительно отставала от напора усилий, направленных на полное отрицание социалистических перспектив и прославление буржуазного общества как единственного мыслимого и соответствующего "здравому смыслу".

Разрыв преемственности в традициях революции, которые так и не смогли по-настоящему возродиться в 1960-е годы, оказался одной из важнейших причин того, почему общественное сознание Советского Союза конца 1980-х годов оказалось по существу парализованным навязчивым гипнозом прокапиталистической пропаганды, развязанной бюрократией и ее интеллектуальными сообщниками.

Но именно в этот момент усилия, которые были потрачены Вадимом Роговиным на протяжении 1960-80-х годов на изучение советского общества, подвели его к качественному скачку вперед. Между 1987 и 1992 годом он совершил ту внутреннюю интеллектуальную революцию, которая позволила ему не просто создать свою семитомную историческую эпопею, но и, так сказать, замкнуть связь времен, найдя в троцкизме и борьбе Левой оппозиции ту действительную основу, с которой только и могло быть связано социалистическое возрождение Советского Союза.

Вряд ли без соприкосновения с революционными тенденциями современного троцкизма, прежде всего в лице Международного Комитета Четвертого Интернационала, Роговин был бы в состоянии полностью осуществить эту внутреннюю революцию. И все же то, что ему удалось все-таки это сделать, говорит о том, что подлинно социалистические традиции никогда не были окончательно уничтожены в СССР сталинизмом. На всем протяжении советской истории они были способны развиться в движение, не менее мощное и исторически значимое по сравнению с тем, которое привело к революции в Октябре 1917 года.



© Copyright 1999 - 2002,
World Socialist Web Site!