Мировой Социалистический Веб Сайт (www.wsws.org/ru)

www.wsws.org/ru/2003/dez2003/rog2-d03.shtml

Вадим Роговин и судьба марксизма в России

Часть 2

Владимир Волков
3 декабря 2003 г.

Троцкизм против сталинизма

В. Роговин очень хорошо понимал связь, существующую между историей и проблемами современной политической жизни. Давая сейчас характеристику основных мыслей и оценок, развитых им применительно к советской истории 1923-1941 годов, мы должны поэтому не упускать из виду, что в своей совокупности этот анализ представляет собой основу для выработки альтернатив капиталистической реставрации 1990-х годов.

Прежде всего, Роговин смотрит на русскую революцию и большевистскую партию как на интернациональный феномен. "… Большевизм был не только русским, но и мощным международным политическим движением", — пишет он (Власть и оппозиции, Москва, 1993, с. 377).

Он видит поэтому в перерождении партийно-государственного аппарата в направлении нового деспотизма не внезапно напавшую на партию моральную порчу или не проявление неких имманентных национальных свойств русского большевизма. (Другим "объяснением" из этого ряда является идея о том, что сами социальные цели большевизма были недостижимы, поэтому он вынужден был идти по пути непрерывной эскалации насилия). Роговин видит в этом перерождении результат специфического сочетания внутренних и внешних факторов, давших рост определенным элементам, уже существовавшим внутри Коммунистической партии и молодого Советского государства.

Противоречивость того массового движения, которое совершило Октябрьскую революцию, наличие в нем как самых революционных, так и консервативно-национальных и даже реакционных элементов, никогда не были секретом для людей масштаба Ленина и Троцкого. Опасность бюрократического перерождения уже вполне осознавалась ими в момент окончания Гражданской войны, отказа от политики "военного коммунизма" и перехода страны на рельсы мирного строительства. Вопрос состоял лишь в том, каковы будут масштабы роста этих элементов, которые, хотя и вырастали из недр большевистской партии, представляли собой все же не логическое продолжение линии революции, но ее радикальное националистическое отрицание. Так болезнь, пояснял Троцкий, коренясь в организме, может угрожать самому его существованию.

Начиная свое изложение с момента последней болезни Ленина, Роговин исходит из той предпосылки, что к этому моменту большевистская партия оказалась в состоянии внутреннего кризиса и раскола на разные политические течения. При этом, уточняет он, общая нить революционной политики Октября отнюдь не была прервана. Левая оппозиция, сгруппировавшаяся вокруг Льва Троцкого, представляла собой прямое продолжение и воплощение революционной перспективы. Тенденции перерождения, в свою очередь, проявлялись в двух главных формах: центристско-бюрократической линии Сталина и в политике правого уклона, глашатаем которого был Н. Бухарин. Эта последняя тенденция несла с собой поначалу б о льшую опасность, поскольку готова была идти на все новые уступки частнособственническим интересам нэпмана в городе и кулака в деревне.

Уже этот исходный взгляд Роговина решительно противостоит той официальной советской версии исторических событий, которая была поднята на щит в годы горбачевской "перестройки". Камуфлируя резкий сдвиг кремлевского курса в сторону капиталистических реформ, М. Горбачев и его сторонники в журналистском и литературном истеблишменте изображали, как известно, именно Бухарина с его идеями "черепашьего темпа", "врастания кулака в социализм" и т.д. в качестве прямого воплощения ленинских планов по строительству социализма в России. (Примечательно, что как только ход событий подвел к действительному развязыванию программы либерализации и "шоковой терапии", все эти идеи были выброшены за борт как ненужный более хлам — вместе с самим Горбачевым и его правительством).

В противоположность всем подобным спекуляциям Роговин констатирует: "Рассматривая ход и итоги внутрипартийной борьбы 1922-1927 годов, нетрудно увидеть не просто различие, но и прямую противоположность большевистского и сталинистского партийно-политических режимов".

"Если при Ленине в партии существовала свобода выражения реального многообразия мнений, а при вынесении политических решений учитывались позиции не только большинства, но и меньшинства партии, то все послеленинские верхушечные блоки грубо нарушали эту партийную традицию, игнорировали предложения своих оппонентов, заменяли полемику с ними наклеиванием лживых политических ярлыков и затем изгоняли оппозиции из партии по фальсифицированным обвинениям, во многом предвосхищавшим обвинения московских процессов 1936-1938 годов".

"Начиная с 1923 года, — продолжает Роговин, — все важнейшие политические решения фактически принимались не съездами партии и даже не пленумами ее ЦК, а предрешались неуставными конспиративными органами ("тройками", "семерками", "параллельным ЦК" и т.д.), навязывавшими партии режим своей фракционной диктатуры. Беспринципная основа, на которой объединялись эти узкие олигархические группы, предопределяла на каждом новом повороте событий их распад и формирование новых верхушечных блоков, загонявших часть своих недавних союзников в очередную оппозицию, расправа с которой в свою очередь расчищала путь режиму неограниченной личной власти Сталина" (Была ли альтернатива?: "Троцкизм": Взгляд через годы. М., ТЕРРА, 1992, с. 358-359).

Нет фатализма в истории

Обстоятельно описывая картину внутриполитической борьбы 1920-х годов, Роговин исследует реальное влияние, которым обладала Левая оппозиция. Это влияние всегда приуменьшалось сталинистской бюрократией, а также по большей части игнорировалось историографией либерального антикоммунизма (за немногими исключениями) как величина якобы несущественная. В обоих случаях сталинизм рассматривался в качестве прямого и логически неизбежного продолжения революции Октября 1917 года.

В действительности Левая оппозиция насчитывала десятки тысяч сторонников. Даже в 1930-е годы, когда любые оппозиции были уже запрещены, а ведущие кадры левых оппозиционеров находились в тюрьмах и лагерях, влияние их идей продолжало оставаться очень широким. Существование этой вполне реальной опасности для термидориански-бюрократического режима во главе со Сталиным и подтолкнуло последнего к безумному и кровавому замыслу Большого террора.

Самоотверженная борьба Левой оппозиции против бюрократического перерождения оказалась не в состоянии полностью остановить попятный процесс. Однако результат не был бесплоден. Влияние оппозиционной борьбы выразилось прежде всего в том, что реставрация капитализма в СССР не состоялась уже в конце 1920-х годов, опасность чего была очень высока. На этот факт обычно обращается слишком мало внимания. Однако именно он дает наглядное подтверждение тому, в какой степени дух и идеи Октября продолжали сковывать бюрократию даже в тот момент, когда она шла по пути все большего сосредоточения власти в своих руках, расширяя одновременно размах и свирепость репрессий.

В контексте конкретного анализа событий истории совершенно невозможно говорить о неизбежности поражения Левой оппозиции. Результаты политической борьбы на каждом отдельном этапе не имели окончательного характера и всякий раз определялись наличным соотношением внутренних и международных факторов экономического и политического свойства. Формула, активно внедрявшаяся "сверху" в массовое сознание в годы "перестройки", согласно которой "история не имеет сослагательного наклонения", насквозь фальшива и в научном смысле стоит ниже всякой критики. Эта формула была перелицовкой фаталистического представления об истории, как если бы ее ход был заранее определен раз и навсегда и не мог быть изменен ни в каком случае. Между тем, с точки зрения последовательного исторического материализма, всякий определенный социально-экономический фундамент образует лишь общую основу для исторического процесса. Реальный итог событий определяется не некими заведомо предрешенными "неизбежностями" (которые реализуют себя лишь "в конечном счете", то есть в пределах широкой исторической эпохи, способной растягиваться на многие десятилетия), а ходом реальной классовой борьбы, соотношением живых социальных сил.

Подробнее эта тема была проанализирована в полемике Д. Норта против взглядов британского историка Э. Хобсбаума (См.: Д. Норт. " Лев Троцкий и судьба социализма в XX столетии: Ответ профессору Эрику Хобсбауму" // Социальное равенство, № 5-6 (19-20), июль 1998 г.). В данном случае стоит лишь отметить, что фаталистический взгляд на историю был одной из попыток навязать общественному сознанию Советского Союза конца 1980-х годов упрощенное представление о ходе исторического процесса и подтолкнуть его к выводу о "неизбежности" капиталистической реставрации.

Противоречие между "базисом" и "надстройкой"

Важный вклад Роговина в понимание исторического процесса 1920-30-х годов состоит в выяснении в рамках конкретного исследования роли Сталина как "могильщика революции". Уже в первом томе своего исследования он говорит о том, что поставил своей задачей "возвратить читателю драматические страницы первого послеоктябрьского десятилетия, показать, что сталинизм явился не продолжением, а отрицанием всего дела большевизма, отрицанием, пробивавшем дорогу в борьбе с массовым движением внутри партии, которое выдвигало подлинную социалистическую альтернативу развития советского общества" (Была ли альтернатива?: "Троцкизм": Взгляд через годы. М., ТЕРРА, 1992, с. 358).

Роговин не боится говорить о глубоком противоречии, которое сложилось между социально-экономическими основами Советской России, и политическим режимом, представлявшим собой диктатуру бюрократии. В отличие от вульгарных социологов, он понимает, что соотношение экономического базиса и политической надстройки не проявляет себя непосредственно — механическим или буквальным образом. Бывают исторические периоды, когда политическая надстройка не только не соответствует объективным материальным основам общества, но и находится в прямом конфликте с ним. Таковы в особенности переходные, кризисные периоды, к каким, несомненно, относится советское общество 1920-1980-х годов.

Сталинизм — "могильщик революции"

Центральное место в историческом исследовании Роговина занимает анализ причин, содержания и последствий развязанного Сталиным политического геноцида против наиболее сознательных кадров революции, получившего название "Большой террор". Растущее противоречие между эгалитаристскими настроениями советских масс и все более оторванной от них прослойки бюрократии, укреплявшейся и консолидирующейся на почве растущих привилегий и социального неравенства, вело к обострению социальных конфликтов в советском обществе и угрожало сталинистскому правлению всей силой сдавленной энергии "низов". Понимая опасность этого, Сталин развязал превентивную гражданскую войну против целого поколения революционеров, представителей социалистической интеллигенции, рабочих и молодежи, которые выросли на почве, созданной Октябрем 1917 года, и были неразрывно связаны с ней.

Начиная реализацию своего зловещего замысла, Сталин напрямую обратился к молодым слоям карьерных чиновников, рассчитывая на их помощь и поддержку. В этом заключалась суть выступления Сталина на февральско-мартовском Пленуме ЦК ВКП(б) 1937 года.

"В докладе Сталина, — пишет Роговин, — был изложен глубоко продуманный план "кадровой революции", выходящий далеко за рамки "выкорчевывания" участников бывших оппозиций и предполагавший практически полное обновление всех аппаратов власти…То был прямой клич, обращенный не к партийным руководителям, а к тем, кто должен был прийти к ним на смену: чтобы найти выход своим честолюбивым устремлениям, требуется одно, далеко не самое трудное условие — проявлять усердие в "разоблачении врагов народа"" (1937, М., 1996, с. 269-270).

Несмотря на перерождение партии, продолжает Роговин, "верхний полюс, то есть представители старой партийной гвардии, продолжал представлять серьезную опасность для сталинского режима. В сознании большинства этих людей сохранялась большевистская ментальность, ностальгия по попранным традициям партийной жизни. В этих условиях предпочтительным, с точки зрения Сталина, был перенос центра социальной опоры режима на молодежь, выросшую в условиях сталинизма и воспринимавшую дискуссии как нечто недопустимое, а режим личной власти — как незыблемый закон партийно-политической жизни" (там же, с. 271).

Эти "новобранцы 37 года", по меткому определению Роговина, занявшие свои места в партийно-государственном аппарате в годы Большой террора, полностью усвоили психологию и мораль тоталитаризма и не желали делиться властью ни с кем вплоть до конца своей жизни. Именно эти люди образовали "герантократию" брежневского правления. "Этот слой, — отмечает Роговин, — заблокировал каналы вертикальной мобильности следующих поколений с намного большей силой, чем это делало поколение пятидесятилетних и сорокалетних в 30-е годы" (там же, с. 272).

Последствия террора

Большой террор привел к глубокому изменению в составе Коммунистической партии. Во-первых, был физически уничтожен весь слой старых большевиков. "В целом Сталин, — пишет автор, — подверг репрессиям больше коммунистов, чем это сделали в своих странах фашистские диктаторы: Гитлер, Муссолини, Франко и Салазар, вместе взятые" (Мировая революция и мировая война, М., 1998, с. 35).

Во-вторых, партия была окончательно лишена механизмов демократического обсуждения вопросов и принятия решений. Сила аппарата сконцентрировалась в силе авторитарной фигуры Сталина и ближайших к нему лиц. Наконец, партийный аппарат приобрел статус государственной власти, сосредоточив в своих руках управление всем народным хозяйством.

Главным итогом Большого террора стало создание новой социальной иерархии в Советском Союзе, где привилегии бюрократии противостояли бесправному и часто полунищенскому уровню жизни большинства населения, охраняемые всей силой государственной машины подавления.

"Все это повлекло существенные изменения, — подчеркивает Роговин, — в общественной психологии и морали. В новых привилегированных группах стало формироваться чувство социальной исключительности и пренебрежительное отношение к низам". "Новое поколение бюрократов отличалось уверенностью в незыблемости своего положения и намного большей коррумпированностью по сравнению со своими предшественниками (там же, с. 49, 52).

От духа интернационализма и идей мировой революции не осталось и следа. На смену им пришел старый густопсовый русский национализм, крепко отдающий неприкрытым шовинизмом и антисемитизмом. Это не отменяло, конечно, того, что официальная советская пропаганда продолжала эксплуатировать идеи интернационализма. Но эти пропагандистские усилия пришли в такое вопиющее противоречие с реальностью, что породили своеобразный советский тип не всегда осознаваемого раздвоения личности, иногда переходившего в прямое лицемерие.

Вот как пишет об этом В. Роговин: "Важнейший аспект изменений в официальной идеологии второй половины 1930-х годов был связан с отказом Сталина от концепции мировой революции". Конечно, официально это никак не признавалось. Более того, по некоторым формальным признакам "интернационалистская" сторона официальной идеологии внешне даже укрепилась, например, во время Гражданской войны в Испании 1936-39 годов. "... Но шовинистическая великодержавная идеология все более теснила на задний план прежние большевистские формулы. В результате к концу 1930-х годов не только официальная идеологическая доктрина, но и массовое сознание оказались как бы расщепленными на две части: официально не "отмененные" идеи интернационализма, с одной стороны, и все более выдвигаемые на передний план идеи великодержавности и ксенофобии — с другой" (Мировая революция и мировая война, с. 93, 95).

Подытоживая свой анализ последствий Большого террора, Роговин пишет: "Сталинский террор настолько масштабно выжег все альтернативные коммунистические силы, что в советском обществе оказался утраченным сам тип большевистского сознания" (Власть и оппозиции, Москва, 1993, стр. 264).

Это очень важный вывод, поскольку он задает совершенно иные координаты для рассмотрения всей последующей советской истории по сравнению с тем, как это рутинно делалось догматически-сталинистской и либерально-антикоммунистической историографией.

Ни один из серьезных российских историков (если вообще уместно говорить об их существовании) не поставил под сомнение справедливость той исторической картины, которая была нарисована Роговиным. Это, кстати, является одной из важнейших причин замалчивания его работ. Поскольку "фронтальная" атака против выводов Роговина невозможна, — в том случае, конечно, если хоть немного следовать критериям научной полемики, — академический и публицистический истэблишмент постсоветской России предпочел вообще не касаться его трудов, обходя их стороной. Однако в той степени, в какой все же делались попытки дать работе Роговина критическую оценку, аргументация оказывалась в высшей степени слабой.

Так, литературный критик и публицист национально-патриотического толка Вадим Кожинов, признавая, что историческое исследование Роговина стоит выше аналогичных попыток генерала Д. Волкогонова и драматурга Э. Радзинского (двух наиболее "раскрученных" авторов 1990-х годов, писавших о советской истории), говорил вместе с тем, что главная слабость Роговина в том, что он пишет как "троцкист". Собственно, это все, что Кожинов имел сказать в качестве полемики.

Нетрудно увидеть, как хрупка почва подобной "аргументации". Если для русского националиста Кожинова слово "троцкизм" вроде "черной метки", которую достаточно лишь налепить на кого-либо, чтобы считать вопрос исчерпанным, то с точки зрения исторической науки подобные "ругательные" ярлыки, мягко говоря, недостаточны. Вместо того, чтобы произносить их в качестве заклинаний, следует прежде всего объяснить, что они означают и каково соотношение тех или иных концепций с реальностью.

"Троцкизм" не был для русской истории каким-то дьявольским наваждением. Он явился субъективным выражением объективных потребностей русского общества в революционном обновлении. Троцкизм закономерно стал теорией Октябрьской революции 1917 года, а несколько позднее — базисом борьбы против гангрены сталинизма слева. В той степени, в какой именно троцкизм был в состоянии объяснить происхождение и социальную природу сталинизма, неразрывно связывая борьбу за новую политическую революцию в СССР с перспективой интернациональной борьбы за социализм, он был и остается — в наиболее важных своих чертах — глубоко научной и объективной теорией общественного развития нашего времени. Смотреть на историю и объяснять ее сквозь "очки" троцкизма — не только не позорно, но весьма благотворно и даже необходимо.



© Copyright 1999 - 2002,
World Socialist Web Site!