World Socialist Web Site

НА МСВС

Эти и другие сообщения и аналитические обзоры доступны
на английском языке по адресу www.wsws.org

Новости и комментарии
Социальные вопросы
История
Культура
Наука и техника
Философия
Рабочая борьба
Переписка
Трибуна читателя
Четвертый Интернационал
Архив
Что такое МСВС?
Что такое МКЧИ?

Книги

Другие языки
Английский

Немецкий
Французский
Итальянский
Испанский
Индонезийский
Польский
Чешский
Португальский
Сербохорватский
Тамильский
Турецкий
Сингальский

 

МСВС : МСВС/Р : Четвертый Интернационал

Версия для распечатки

Значение и смысл глобализации — Марксистская оценка

Часть 4 | Часть 1 | Часть 2 | Часть 3 | Часть 5

Ник Бимс
5 августа 2003 г.

Данная лекция была прочитана 4 января 1998 года во время работы Международной летней школы «Фундаментальные проблемы марксизма XX столетия», проводившейся австралийской партией Социалистического Равенства (ПСР) в Сиднее с 3 по 10 января 1998 года.

Ник Бимс является национальным секретарем ПСР и членом международной редакции Мирового Социалистического Веб Сайта .

Часть 4

Равновесие национального регулирования

Система Бреттон-Вудса и план Маршала заложили основы нового капиталистического равновесия. Другими словами, она установила структуру расширенного воспроизводства капитала, основанного на развитии нового производственного режима, который привел к увеличению массы прибавочной стоимости, выжимаемой из рабочего класса.

Однако восстановление капиталистического равновесия никоим образом не означало реставрации системы, существовавшей перед Первой мировой войной, — системы, которая опиралась на свободную торговлю и мировое движение инвестиционного капитала и финансов. В финансовой области все капиталистические правительства ввели строгие меры контроля и ограничения.

Десятилетием ранее Кейнс, который вместе с Гарри Декстером Уайтом (Harry Dexter White) стал главным архитектором соглашения в Бреттон-Вудсе, заявил: «Существуют, возможно, какие-нибудь финансовые расчеты, которые доказывают пользу того, что мои сбережения могут быть вложены в любой части обитаемого мира, демонстрируя наибольшую предельную эффективность капитала или самую высокую норму процента. Однако накопленный опыт свидетельствует, что дистанция между собственностью и ведением хозяйственной деятельности является злом в отношениях между людьми, которое приводит через длительный период времени к вероятному или определенному установлению напряженности или враждебности, угрожающим свести на нет все финансовые расчеты. Поэтому я симпатизирую тем, кто стремится минимизировать, а не максимизировать барьеры между нациями. Идеи, знания, наука, туризм, путешествия, — все это вещи, которые по своей природе должны быть международными. Однако позвольте товарам быть местного производства везде, где это возможно по соображениям приемлемости и удобства, а также позвольте финансам быть главным образом национальными».

Эти настроения привели к формулированию центрального пункта Бреттон-вудского соглашения. Выступая на конференции, министр финансов США Моргентау сказал, что его целью является «выведение кредиторов-ростовщиков из храма международных финансов». Кейнс объяснял, что постоянная часть соглашения была ясно выраженным правом, которое предоставляло всем правительствам возможность контролировать движение капитала и таким образом «то, что ранее считалось ересью, теперь стало истинной верой».

Оппозиция свободному течению финансовых капиталов исходила не от какой-либо экономической теории, а, напротив, от понимания политической ситуации, в которой оказался класс капиталистов. Буржуазные политики всего мира остро сознавали, что если не сделать крупных уступок рабочему классу — в форме политики полной занятости и осуществления мер социального обеспечения, — то они могут оказаться перед лицом мощных классовых боев с потенциально революционными последствиями.

Однако политика контроля и регулирования спроса и социального обеспечения была бы невозможной, если бы компании могли перемещаться из одной страны в другую, используя преимущества более низких налоговых ставок. Предоставление уступок рабочему классу, финансируемых за счет вычетов из накопленной прибавочной стоимости, требовало, чтобы капитал был привязан к национальной почве.

Послевоенная рестабилизация создала экономическую и политическую структуру для нового подъема кривой капиталистического развития. Степень этого изменения можно увидеть в следующих статистических данных. Например, совокупный среднегодовой уровень роста 16 ведущих стран Организации европейского сотрудничества и развития (ОЕСР) с 1900 до 1913 года составлял 2,9%, с 1913 до 1950 гг. — 2%, а с 1950 до 1973 гг. — 4,9%. Показатели роста производительности для тех же периодов составили соответственно 1,8%, 1,9% и 4,5%. Анализ данных по странам также показывает, что этот подъем был вызван распространением более производительных методов, развитых в Америке, на другие ведущие капиталистические страны. В то время как производительность человеко-часа для Соединенных Штатов росла на 2,4 процента в год на протяжении 1913-1950 и 1950-1973 годов, в Германии она выросла с 1 процента в первый из этих периодов до 5 процентов — во второй период, в Британии, соответственно, — с 1,6 до 3,2 процента, в Японии — с 1,7 до 7,6 процента и в Италии — с 1,7 до 5,5 процента.

Послевоенный бум сопровождался оживлением всех основательно дискредитированных реформистских теорий. Теперь заявлялось, что хотя свободный капитализм, несомненно, породил проблемы, новые технологии и кейнсианская политика дали правительствам возможность контролировать и регулировать их. В радикальных кругах подобные идеи нашли свое выражение в форме тезиса Эрнеста Манделя, согласно которому капитализм вступил в более высокую стадию «неокапитализма» — характеризуемую вмешательством государства для предотвращения кризисов. Другим вариантом возрожденного реформизма стала теория государственного капитализма Майкла Кидрона (Kidron), согласно которой исторические противоречия капиталистической экономики были устранены посредством развития «перманентной экономики вооружений».

Несмотря на то, что послевоенный период был связан с самым длительным непрерывным подъемом в истории мирового капитализма, — можно было бы сказать, в прямой пропорции к предшествующим ему 1930 годам беспрецедентного разрушения, ни одно из коренных и основных противоречий капиталистической системы не было разрешено. В действительности сам экономический рост послевоенного периода привел к усилению этих противоречий.

Мы увидели, что на самом базовом уровне экономическая и политическая история XX века вращалась вокруг противоречия между развитием производительных сил в масштабе всего мира и системой национальных государств, с которой неразрывно связаны капиталистическая частная собственность и извлечение прибылей.

Русская революция 1917 года стала первой попыткой международного рабочего класса разрешить этот кризис и повести человечество вперед посредством мировой социалистической революции. Эта первая попытка потерпела неудачу.

Бреттон-вудские соглашения и план Маршалла в период после 1945 года были попытками буржуазии, наученной опытом 1917 года, разрешить это же самое противоречие или, по меньшей мере, смягчить его посредством использования политической власти национальных государств для регулирования мировой экономической системы. Однако к настоящему времени эта попытка провалилась из-за неразрешимых противоречий внутри самого капиталистического способа производства.

Есть нечто парадоксальное в том, что Бреттон-вудская финансовая система вышла из строя и затем развалилась не из-за того, что была неудачной, а именно из-за того, что она сумела оживить мировую капиталистическую экономику.

Краеугольным камнем этой системы служила роль доллара США в качестве мировой валюты. Доллар оказался способен играть эту роль благодаря экономическому превосходству США над их конкурентами в Европе и Японии. Это превосходство отражалось в активном сальдо торгового баланса — превышении экспорта над импортом, — которое гарантировало положение, в котором весь мир испытывал нехватку долларов.

В первые послевоенные годы ключевым вопросом было обеспечение достаточной международной ликвидности посредством притока долларов в сферу финансирования международной торговли. Другими словами, для того чтобы Бреттон-вудская система действовала, Соединенные Штаты должны были сводить платежный баланс с дефицитом. Однако значительная часть этого дефицита использовалась для реконструкции европейской промышленности, которая, в свою очередь, подрывала относительное превосходство Соединенных Штатов. То есть сама реконструкция Европы — цель Бреттон-Вудса — приводила к подрыву торгового баланса США, а, следовательно, и сильного доллара, на который опиралась вся система. Существование этих противоречий не было результатом некомпетентности тех, кто разрабатывал эту систему. В конечном счете эти противоречия отражали тот факт, что доллар — денежная единица национального государства — был призван играть роль мировой валюты.

Чем дольше длился подъем, тем в большей степени подрывалось относительное превосходство США над своими соперниками, а нехватка долларов начала превращаться в их избыток. К 1958 году, например, количество долларов у иностранцев превзошло количество золота, которое хранилось в качестве долларового обеспечения в Форт-Ноксе.

В основе Бреттон-вудской системы лежал контроль над международными финансами со стороны национальных правительств. Вашингтон, а не Уолл-Стрит, должен был регулировать потоки международного капитала. Однако этот контроль опять-таки подрывался теми же самыми мерами, которые образовали столь жизненно важный компонент послевоенной рестабилизации.

Одной из главных целей программы послевоенного восстановления было открытие Европы в качестве сферы капиталовложений США. И эта политика вполне успешно реализовывалась, когда компании США начали активно создавать мультинациональные предприятия. Однако эти же самые организации должны были сыграть одну из ключевых ролей в подрыве контроля Вашингтона над международной финансовой системой.

Пока США сохраняли большое активное сальдо торгового баланса, любое количество долларов США, находившихся на иностранных счетах, быстро возвращалось обратно благодаря потоку сделок международной торговли, — в условиях, при которых Европа нуждалась в долларах, чтобы платить за американские товары. Однако к концу 1960-х годов рост долларовых активов в Европе начал превышать спрос на продукты США. Это, в свою очередь, привело к формированию евродолларового рынка облигаций [евродоллары — выраженные в долларах средства на счетах в банках, расположенных за пределами США — ред.] — рынка, который во все большей степени развивался вне контроля Вашингтона или любого другого национального правительства.

Поскольку долларовые остатки вне США в 1960-е годы росли, то это приводило к расширению международного евродолларового рынка, вопреки усилиям администраций США, направленным на то, чтобы сохранить контроль над оттоком капитала из Соединенных Штатов. Корпорации и банки США, действующие за границей, обнаружили, что контроль их собственного правительства можно обойти, используя ресурсы международного евродолларового рынка. Характеризуя этот процесс, американский журнал Business Week писал: «Из всех сил, ответственных за создание и расширение денежных рынков западноевропейских стран и денежного пула, не привязанного к определенному государству, ни одна не была настолько могущественной, как потребность 450 самых крупных многонациональных компаний [большинство из которых базировались в Америке] в постоянной мировой экспансии. В своих расширяющихся глобальных операциях эти гигантские... компании создали спрос на свободный доступ к деньгам поверх всех границ...» (21)

Растущий кризис Бреттон-вудской системы отразился в ускоряющемся снижении золотых запасов США, которые обеспечивали поддержку американского доллара. С 1950 по 1955 годы величина запасов золота в Форт-Ноксе упала с 23 до 22 млрд долларов. Однако в течение следующих пяти лет они снизились еще на 4 млрд долларов. Степень снижения резко возросла в 1960-е годы. Вследствие этого уровень золотых запасов приблизился к 10 млрд долларов, что едва превышало минимум, считавшийся необходимым для поддержания функционирования Бреттон-вудской системы.

В начале января 1968 года президент Джонсон объявил о серии мер, направленных на сокращение дефицита платежного баланса США, что должно было остановить отток долларов. На фоне современных финансовых рынков эти меры кажутся довольно жесткими. Все новые иностранные инвестиции в Западную Европу следовало прекратить, в то время как инвестиции в Великобританию, Австралию, Канаду и Японию должны были быть урезаны до 65 процентов от их уровня 1965-1966 годов. Эти меры не оказали почти никакого влияния. Они были по большей части обойдены посредством евродолларового рынка, который во все большей мере становился международным финансовым рынком. Отток капитала из Соединенных Штатов продолжался, достигнув уровня почти 11 млрд долларов в 1970 году и 30 млрд долларов в 1971 году, при том, что прежние рекордные показатели 1960 и 1968 годов достигали 3,4 млрд долларов.

Международный рынок евродолларов неуклонно рос в размерах, увеличившись с 9 млрд долларов в 1964 году до 44 млрд долларов в 1969 году и 80 млрд долларов в 1972 году.

Последний удар по Бреттон-вудской системе был нанесен 15 августа 1971 года, когда президент Никсон объявил об отмене золотого обеспечения доллара США. Фиксированные обменные курсы валют ведущих капиталистических стран были вновь установлены в конце 1971 года с принятием Смитсоновского соглашения. Однако доллар США продолжал находиться под давлением международных денежных рынков, и в феврале 1973 года система фиксированных обменных курсов была упразднена. Ведущим валютам позволили обмениваться друг на друга по плавающему курсу.

Полезно рассмотреть альтернативы, стоявшие перед Никсоном, чтобы более ясно увидеть движущие силы, приведшие к развалу Бреттон-вудской системы. Что можно было сделать для сохранения обмена долларов на золото? Дефицит платежного баланса следовало резко уменьшить посредством ограничений на вывоз капитала и установления тарифных барьеров. Это уменьшило бы размер импорта. Скорость международной ликвидности была бы резко снижена, а ставки учетного процента выросли. Другими словами, для того чтобы сохранить Бреттон-вудскую систему, было необходимо вызвать длительную рецессию. Как только в мировой экономике произошло бы оживление, все факторы, которые привели к кризису, вновь заявили бы о себе. Таким образом, поддержание Бреттон-вудской системы означало удержание мировой экономики в состоянии перманентной рецессии. Рассмотрение этого вопроса под данным углом зрения ясно показывает историческое значение конца Бреттон-вудской системы: он знаменовал собой первую крупную брешь в национальном регулировании мирового хозяйства — брешь, которая возникла в результате как раз того самого развития производительных сил, ради которого Бреттон-вудские договоренности и были задуманы.

Конец послевоенного бума

В 1973 году произошел окончательный отказ от фиксированных курсов обмена валют. Это было еще одним поворотным пунктом в траектории капиталистического развития. За инфляционным кризисом начала 1970-х годов последовала глобальная рецессия 1974-1975 годов — самый серьезный экономический спад в мировом капиталистическом хозяйстве со времен Депрессии 1930-х годов. В 1976 году началось оживление, но возврата к условиям 1960-х годов не произошло. Экономическая ситуация характеризовалась неуклонным ростом долговременной безработицы и инфляции.

Многие статистические данные указывают на качественные изменения, которые произошли в мировом капитализме в это время. Например, в период с 1974 по 1983 годы норма прибыли корпоративного капитала в семи ведущих развитых капиталистических странах упала ниже двух третей от уровня, которого она достигала в период с 1960 по 1968 годы. Это падение было еще более резким в производственных отраслях промышленности, где норма прибыли снизилась более чем наполовину по сравнению с уровнем 1960-х годов. С показателями роста для ведущих стран ОЕСР произошла та же история. Они снизились с 4,7 процента в 1968-1973 годах до 2,6 процента в 1973-1979 годах. Показатели производительности труда демонстрируют соответствующее падение: с 4 процентов роста в 1960-1967 гг. до 3,7 процента в 1967-1973 гг. и 1,6 процента в 1973-1984 годах.

Мировой капитализм не просто столкнулся с падением прибылей и растущими финансовыми кризисами. Эти проблемы привели как к подъему рабочего класса и угнетенных масс в период с 1968 по 1975 годы, так и стали до некоторой степени последствиями этого подъема. В ряде стран возникали потенциально революционные ситуации — в том числе во Франции, Чили, Португалии и Испании. Эти возможности не были реализованы прежде всего из-за роли сталинистов и социал-демократов, которым на каждом этапе помогали разнообразные радикальные течения среднего класса. Сталинисты и социал-демократы стремились не допустить превращения волны боевитости в прямой вызов власти. Контрреволюционная роль Коммунистической партии Франции в событиях мая-июня 1968 года хорошо задокументирована, однако то же самое повторялось и в других странах.

Буржуазия смогла удержать власть, но не смогла разрешить экономический кризис, разворачивание которого было обозначено бурными событиями начала 1970-х годов. Падение нормы прибыли означало истощение возможностей производственного режима, основанного на методах конвейерной сборки. Были попытки повысить нормы выработки без повышения заработной платы и добиться большей производительности труда, однако все это только провоцировало настроения еще большей боевитости среди рабочих и новые заводские бунты.

Капитал должен был изобрести совершенно новые способы производства, способные значительно снизить цены и увеличить производительность труда. Такие способы, необходимые с точки зрения интересов капитала в целом, возникали не гладко, в результате планирования, а как следствие жестокой борьбы на рынках.

Первой реакцией промышленности на кризис прибылей является не введение новых методов производства — что влечет за собой значительные риски, — а попытка поддержать цены посредством монопольного доминирования и удержать их на прежнем уровне посредством общей правительственной политики экономического роста. Производительная индустрия в середине 1970-х годов смогла в некоторой степени компенсировать падение нормы прибыли благодаря росту инфляции. Хотя норма прибыли в целом падала, влияние этого падения распределялось неравномерно. Прибыль в отраслях промышленности поддерживалась инфляцией. Однако прибыль банков, которые давали промышленности деньги в долг, резко снизилась до такой степени, что в конце 1970-х годов реальная ставка учетного процента стала отрицательной величиной.

В той степени, в которой буржуазия был не в состоянии контролировать политическую ситуацию, она должна была быть терпимой к давлению «снизу». Но как только социал-демократы и сталинисты сделали свою работу в деле обеспечения новой стабилизации, произошел сдвиг в ориентации. Его сигналом стал приход к власти правительства Тэтчер в Британии и избрание Пола Волкера (Volcker) председателем американской Федеральной Резервной Системы в 1979 году, за которыми последовал приход к власти администрации Рейгана в 1980 году. Волкер выступал с программой выдавливания инфляции из системы, то есть утверждения господства финансового капитала над промышленным и восстановления прибыльности банков.

Согласно программе Волкера, долговременные реальные ставки процента в США начали быстро расти: с 1,5 процентов в 1980 году до 3,1 процента в 1981 и затем до в 8,1 процента в 1984 году, после чего они упали до уровня 5-6 процентов на протяжении второй половины 1980-х годов. При своем осуществлении эта программа вызвала катастрофические последствия: реальный рост ВВП фактически прекратился, безработица по официальным данным выросла до 10 процентов (по неофициальным она была намного выше), а промышленное производство снизилось почти на 10 процентов. Меры Волкера были проведены правительством Тэтчер в Британии, выполнявшим предписания банков и лондонского Сити.

Вмешательство финансового капитала позволило всем отраслям промышленности противостоять воздействию падения нормы прибыли как фактора долгосрочного характера. В движение пришли два взаимосвязанных процесса: поиск источников дешевого труда и развитие новых технологий производства, которые позволил бы снизить цены посредством ликвидации огромных секторов трудовой деятельности, сначала в процессе производства, а затем в управлении и информационных сферах.

Поиск дешевого труда начался в конце 1960-х и начале 1970-х годов в текстильной промышленности и микроэлектронике. Компании начали раздавать заказы на производство компонентов другим производителям и организовывать все производство целиком в других странах. Прежде объединенные производственные процессы дробились, разделялись и переносились в страны «третьего мира», особенно в Латинскую Америку и Юго-восточную Азию, где правящие диктатуры поддерживали условия дешевого труда. Компоненты определенного круга товаров, от компьютеров до автомобилей, производились и собирались в целом ряде стран. Промышленные процессы, прежде осуществлявшиеся на одном заводе, теперь рассеивались по всему миру.

То, что началось как ряд мер по снижению цен в различных отраслях промышленности, стало быстро превращаться в новую систему производства. Основные факторы, которые сделали это возможным, были связаны с резким снижением издержек на транспорт и на средства связи. Например, с 1930 по 1990 годы средний доход на одну милю в авиатранспорте упал с 68 до 11 центов США (в долларах США 1990 года). Цена трехминутного телефонного разговора между Нью-Йорком и Лондоном снизилась с 244,65 до 3,32 доллара США. С 1960 по 1990 годы цена единицы вычислительной способности упала на 99 процентов. Себестоимость единицы места морской перевозки упала на 70 процентов в реальном выражении с начала 1980-х до 1996 года.

Многие статистические данные указывают на огромные изменения в структуре мирового капитализма, произошедшие за последние два десятилетия. Необходимо привести некоторые из них, хотя бы только для того, чтобы опровергнуть нелепые утверждения радикалов, согласно которым ничего не изменилось со времени 1913 года. Несомненно, правда, что отношение экспорта к ВВП и оттока финансовых средств к ВВП периода до Первой мировой войны для ведущих капиталистических стран сравним с теми же показателями сегодня. Однако простое фокусирование на этих данных как критерии глобальной интеграции игнорирует качественные изменения, произошедшие в результате развития системы прямых иностранных инвестиций и складывания мультинациональных и транснациональных корпораций.

В прошлом глобальная интеграция принимала форму коммерческих операций между независимыми участниками либо в сфере торговли, либо в сфере инвестиций. Это была сделка рыночного характера. Сегодня глобальная интеграция экономических процессов все в большей мере происходит в рамках отдельных корпораций, действующих в качестве целостных международных структур. Важность последних выражается в растущем значении прямых иностранных инвестиций (ПИИ) — строительстве новых фабрик и промышленных заводов транснациональными корпорациями.

В 1996 году мировой капитал ПИИ оценивался в 3200 млрд долларов США, увеличившись в два раза в течение предшествующего десятилетия. С 1991 по 1996 годы потоки ПИИ увеличивались ежегодно на 12 процентов, в то время как экспорт возрастал на 7 процентов ежегодно. В 1995 году 280 тысяч филиалов транснациональных корпораций совершили продаж на 7000 млрд долларов, превзойдя мировой экспорт товаров и услуг на 20 процентов. Согласно данным Мирового банка, доля филиалов мультинациональных компаний в мировом продукте возросла с 4,5 процента в 1970 году до 7,5 процента в 1995 году, в то время как их доля в промышленном продукте увеличилась с 12 процентов в 1977 году до 18 процентов в 1992 году. В начале 1990-х годов применительно к Соединенным Штатам импорт, осуществляющийся внутри отдельных фирм, составил более 40 процентов от общего объема импорта. Примерно 70 процентов мировых платежей по доходам от продажи патентов, лицензий и технического опыта приходилось на операции между фирмами и их дочерними иностранными филиалами.

Другим ключевым компонентом глобальной интеграции является возникновение глобального финансового рынка. Согласно данным Банка международных расчетов (БМР), средний годовой отток финансовых средств в форме портфельных инвестиций составлял в 1975-1980 годы 2,48 млрд долларов. В 1980-1984 годы он вырос до 8,36 млрд долларов, в 1985-1989 годы — до 35,6 млрд долларов, а в 1990-1991 годах достиг 214,6 млрд долларов. Экспоненциальное увеличение потоков мирового капитала означало, что мировые рынки капитала больше не являются совокупностью взаимосвязанных национальных рынков, а во все большей степени становятся единым мировым экономическим объектом.

С 1985 года объем сделок с иностранной валютой и международными ценными бумагами вырос в десять раз. Согласно БМР, в среднем за один день из рук в руки переходят валютные суммы стоимостью 1,5 трлн долларов. Эти международные потоки противодействуют финансовой мощи центральных банков. В 1983 году пять ведущих центральных банков обладали резервами иностранной валюты в размере 139 млрд долларов при ежедневном обороте в 39 млрд долларов. Однако всего три года спустя эти два показателя стали примерно равны. В 1992 году их отношение перевернулось: резервы центральных банков составляли 278 млрд долларов, тогда как ежедневный обмен составлял в среднем 623 млрд долларов США. С тех пор размеры ежедневных сделок по обмену иностранной валюты выросли более чем в два раза.

Глобализация производства является не просто увеличением международной экономической активности. Она представляет собой качественное изменение в структуре мирового капиталистического хозяйства. Капитал, как объяснял Маркс, существует в трех формах: денежный капитал, производительный капитал и товарный капитал. Самовозрастание капитала происходит посредством последовательного превращения капитала в каждую из этих трех форм.

Денежный капитал используется для покупки производительного капитала (машин и сырья) и рабочей силы, соединяемых в процессе производства. Произведенные товары затем продаются, и денежный капитал возобновляет процесс своего роста.

Во всех трех превращениях — от денежного капитала к производительному и от последнего — к товарному капиталу (и обратно к денежному) — мы имеем дело с качественными изменениями. Однако только в одном из них происходит количественное изменение: а именно, при превращении производительного капитала в товарный капитал. В этот момент происходит увеличение стоимости капитала, источником которого является прибавочная стоимость, выжатая из использования рабочей силы рабочего класса в процессе производства.

Историю капиталистического производства можно рассматривать как последовательную интернационализацию или глобализацию всех этих трех форм капитала. Рост международной торговли в XIX веке и прежде всего продаж на мировом рынке товаров, произведенных капиталистическими фирмами и заводами, привел к интернационализации товарного капитала. Развитие международных инвестиций и возникновение международной банковской системы в последний период XIX века дало интернационализацию капитала в денежной форме. Однако даже когда произошли эти огромные изменения, капитал в производительной форме оставался в границах национального государства.

Сырье покупалось на мировых рынках, товары продавались в международном масштабе, инвестиции капитала также осуществлялись в международном масштабе. Однако производительный капитал не был глобально мобильным.

Одним из самых ясных выражений этого факта являются массовые перемещения рабочей силы, например, массовая миграция в Соединенные Штаты в начальный период двадцатого века и миграция в Австралию после Второй мировой войны.

Производительный капитал, привязанный к национальной почве, должен искать рабочую силу на месте своего нахождения. Теперь же производительный капитал способен передвигаться по всему миру, чтобы минимизировать свою ценовую структуру. Разумеется, это вовлекает в процесс производства все более дешевую рабочую силу. По отношению к каждому отдельному капиталу вопрос не просто в том, сколько прибавочной стоимости будет выжато, а в том, в какой степени данный капитал снизит издержки относительно своих конкурентов для того, чтобы увеличить собственную долю в общей массе прибавочной стоимости, произведенной капиталом в целом. Поэтому многие другие факторы помимо относительной дешевизны рабочей силы определяют, где разместится производительный капитал.

Более того, изменения в технологии и средствах связи означают, что производственные процессы, которые когда-то были соединены в единое целое, могут быть сегодня разобщенными, — чтобы снизить издержки. Другими словами, сегодня имеет место еще более специализированное международное разделение труда. Если в прошлом отделы планирования и проектирования должны были располагаться как можно ближе к местам производства, то сегодня они могут находиться на других континентах. Благодаря методам компьютерного проектирования и высокоскоростным средствам связи они функционируют так, как если бы они находились в соседних зданиях.

В прошлом сферой активности производительного капитала являлись границы отдельного национального государства. Сырье и рабочую силу, а также машины можно было купить за границей, а произведенные товары можно было продавать в международном масштабе, однако процесс извлечения прибавочной стоимости осуществлялся в границах данного национального государства. Этого больше нет. Прибавочная стоимость извлекается производительным капиталом в мировом масштабе.

Это качественное изменение имеет поистине громадное политическое значение, которое можно отметить здесь лишь в общих чертах. Прежде всего последствием стал полный крах перспектив национального реформизма, согласно которым в рамках капитализма может быть гарантировано социальное положение рабочего класса.

На самом фундаментальном уровне политика реформизма — программы социал-демократических партий и профсоюзов — всегда заключалась в использовании политического давления на капитал через посредство национального государства. Это давление обеспечивало уступки, финансировавшиеся, в конечном счете, из прибавочной стоимости, выжатой капиталом в рамках данного государства. То есть реформистская политика основывалась на относительной неподвижности производительного капитала. Она стремилась использовать силу национального государства для установления налога на капитал. Сегодня эти условия прекратили свое существование. И это не просто вопрос оттока капитала за границу в страны с дешевой рабочей силой. Теперь капитал может передвигаться из одного региона страны в другой, из одного государства в другое в соответствии с ценовыми преимуществами каждой области. Например, основным источником давления на систему социального обеспечения в Европе являются не страны с более дешевой рабочей силой в Азии, а Соединенные Штаты, внутри же самой Европы — Великобритания.

Глобализация финансового капитала означает, что каждый отдельный капитал, даже если его индивидуальные действия ограничены рамками данного национального рынка, находится под давлением необходимости заполучить норму прибыли соответственно международным стандартам. Компании, которые не поступают подобным образом, обнаруживают, что мобильные в масштабах всего мира капиталы держателей акций выводятся из их акционерного капитала — снижая их цену на рынке и увеличивая цену нового капитала — или что кредитные рейтинговые агентства понижают им рейтинг, поднимая ставку процента, по которой они могут получить заем. Другими словами, существование транснациональных рынков денег и капиталов является в некотором роде даже более решающим фактором в деле разрушения национальных уз капитала и следующего за ним краха реформистской политики, чем само глобализированное производство.

Примечание:

21. Business Week, Augest 21, 1978.

Часть 4 | Часть 1 | Часть 2 | Часть 3 | Часть 5

К началу страницы

МСВС ждет Ваших комментариев:



© Copyright 1999-2017,
World Socialist Web Site