Мировой Социалистический Веб Сайт (www.wsws.org/ru)

www.wsws.org/ru/2002/mar2002/shal-m18.shtml

«Я был участником огромной проигранной битвы за действительное обновление жизни» — Воспоминания Варлама Шаламова

Владимир Волков
18 марта 2002 г.

Шаламов В.Т. Воспоминания, М., 2001. — 384 с.

Часть 1

В прошлом году в Москве была издана книга, вносящая исключительно важный вклад в понимание русской и советской истории XX века, которая осталась при этом практически незамеченной критиками и «большой прессой». Занятые обсуждением кремлевских интриг и разных актуальных для новых правящих элит проблем, российские масс-медиа полностью проигнорировали появление книги, которая отвечает гораздо более глубоким потребностям общества, связанным с необходимостью обретения исторического сознания и перспектив.

Это в высшей степени характерная реакция, отражающая состояние полусознательной слепоты. Нельзя сказать, что российское медиа-пространство лишено объектов, оказывающихся в фокусе культурного и исторического обсуждения. Сколько усилий, например, было потрачено на «раскрутку» двух последних фильмов Сокурова Молох и Телец или двух Братьев режиссера Балабанова? Книжные полки магазинов регулярно пополняются свежими образцами современной беллетристики, а каждое новое романическое изделие таких модных литературных «авторитетов», как В. Сорокин, подвергается придирчивому комментированию со стороны критиков и журналистов из престижных изданий.

Это все есть. Но в то же время состояние превалирующей в России культурной атмосферы отставляет неизбежное ощущение интеллектуальной пустоты, в которой тон задают давно умершие консервативные идеалы и гальванизированные реакционные концепции. Все это как бы один сплошной постмодернистский дискурс, раздробленный на отдельные, не связанные друг с другом части, сознательно порвавшие со «старыми», выработанными мировой историей, традициями гуманизма, просвещения и борьбы за социальное освобождение. На руинах постсоветского общества мы имеем культурный аквариум без настоящих больших идей и серьезного, честного отношения к своему зрителю, читателю или слушателю.

Социальные корни такого положения дел вполне объяснимы. Новые российские элиты живут сегодняшним днем, думают только о сиюминутном успехе. Все остальное для них — от лукавого. Им не до спокойного, вдумчивого отношения к прошлому и будущему. Бешеная их активность носит характер болезненной горячки, истеричной и импульсивной. Она не пронизана каким-то более глубоким внутренним духом, вбирающим в себя лучшее наследие прошедших эпох и оценивающим каждый отдельный маленький шаг общей меркой Большой истории.

Узкие цели не дают этим элитам повернуть голову в сторону, глотнуть свежего воздуха, сделать хоть малейшую передышку в дурном круговороте обыденной погони за барышом. И это отражает лишь их собственную неустойчивость, общественную неукорененность, старческую дряблость, временность. Пропитанные чувством своей исторической обреченности, они торопятся «жить», не хотят оглядываться назад, думать об истоках и последствиях своих действий, — словом живут по принципу: «после нас хоть потоп».

По никем еще не отмененному железному закону истории они, соответствующим образом, готовы поддерживать и спонсировать только то, что не мешает им вертеться в этом круговороте отчаяния и невежества.

Но это состояние умирания, а не развития. Общество попросту не может принять такую социально-культурную «повестку дня», толерировать с этим морально-интеллектуальным развратом, в какие бы одежды он ни рядился: либерал-буржуазные, национал-сталинистские или христианско-патриотические. Чтобы жить, общество обязано знать само себя, видеть свое прошлое и настоящее сквозь призму ключевых проблем и своего положения в мире.

Сборник автобиографической прозы Варлама Шаламова, о котором идет речь, ценен как раз тем, что задает иной тон. Вопреки попыткам представить В. Шаламова в качестве одного из основоположников современного русского постмодернизма, его воспоминания не просто отражают ужас ГУЛАГа, но еще и живо пропитаны восхищением той атмосферой целеустремленных исканий и творческого полета, которая в 20-е годы стала прямым результатом революции 1917 года.

Можно сказать с полной определенностью: Шаламов был и остался до конца своих дней живым представителем этой удивительной эпохи революционного подъема, культурного расцвета, которому больше нет аналогов в русской, а может быть даже и мировой, истории.

Шаламов, русская революция и постмодернизм

Этот пункт, затрагивающий вопрос о месте В. Шаламова в русской и советской литературе, достоин более подробного рассмотрения.

Писатель Виктор Ерофеев в предисловии к сборнику Русские цветы зла, говоря о положительной роли для современной русской литературы утраты «общей идеи», что обеспечило якобы «высвобождение энергии», пишет: «Шаламов... показал предел, за которым разрушается всякая душа... Он показал, что страдания не возвышают людей (линия Достоевского), а делают их безразличными, стирается даже разница между жертвами и палачами: они готовы поменяться местами». Шаламов подобен Плутону, поднявшемуся из ада и осознавшему «иллюзорность и тяжесть надежды» (Русские цветы зла, М., 1999, с. 12-13).

Результатом такого постмодернистского разрушения «надежды» и «общих идей», продолжает В. Ерофеев, стало то, что «русская литература конца XX века накопила огромное знание о зле... В русскую литературу вписана яркая страница зла. В итоге русский классический роман уже никогда не будет учебником жизни, истиной в последней инстанции» (там же, с. 30).

Нет необходимости в данном случае полемизировать с этой весьма поверхностной оценкой классической культурной традиции как претендующей на роль быть просто «учебником жизни». Достаточно заметить, что в той степени, в какой культура вообще существует, она оказывает влияние на современников и последующие поколения. Она осмысливает те или иные стороны общественной жизни и вырабатывает оценки, отношение к различным сторонам действительности. Это влияние может быть как положительным, так и отрицательным, но оно всегда есть.

Классическая культура верила в человека и искала средств, соответствующих этому подходу. Что же касается постмодернистского неверия в человека (даже презрения к человеку), то он не образует некую более «высокую» точку зрения, не дает более умудренную опытом альтернативу старому гуманизму. Отчасти он просто протаскивает высмеянный и отброшенный историей реакционный хлам, отчасти выступает как форма дегуманизации и распада всякой культуры вообще.

В самом ли деле Шаламов так фундаментально разочаровался в «общих идеях» и утратил «надежду»? Некоторые стороны его позднего мировоззрения, отдельные высказывания дают для этого известные основания. Да и можно ли было ожидать чего-то иного от человека с такой страшной судьбой? Но обобщенное рассмотрение его взгляда на жизнь и литературу полностью опровергает утверждение о его постмодернистском причащении. Шаламов никогда не отказывался от старых культурных традиций. Стремясь наполнить их трагическим опытом XX века, он реформировал и дополнял, но не разрушал.

Назначение литературы в том, пишет он в своих воспоминаниях, чтобы быть «утверждением добра, все же добра — ибо в этической ценности вижу я единственный подлинный смысл искусства» (Воспоминания, с. 150).

«Я был человеком из ада, — пишет Шаламов, — первым вернувшимся "оттуда" человеком поэтического строя и хоть изломанной, но живой души» (с. 357).

Ирина Сиротинская, составитель данного сборника, многолетний друг и помощник В. Шаламова, подчеркивает в другом месте глубокую приверженность писателя русской литературе XIX века. Причем это отношение отнюдь не сводилось к плоско-некритическому приятию всего, что можно отнести к классическому наследию, но имело страстный, иногда пристрастный характер.

«Его убеждения всегда были окрашены страстью в яркие, контрастные тона, — говорит И. Сиротинская. — Полутона - не его стихия. И он не просто говорил, думал вслух - он учил, проповедовал, пророчествовал. Был в нем Аввакумов дух непримиримости, нетерпимости».

«Варлам Тихонович с резким неприятием относился к толстовкой традиции в русской литературе. Он считал, что Толстой увел русскую прозу с пути Пушкина, Гоголя. В русской прозе превыше всех считал он Гоголя и Достоевского. В поэзии ближе всего была ему линия философской лирики Баратынского-Тютчева-Пастернака» (Шаламовский сборник, Выпуск 1, Вологда, 1994, с. 111, 125).

Уже одна эта нерастраченная «живая душа» делает Шаламова писателем, никак не вписывающимся в рамки холодного и циничного постмодерна.

Обычно заостряют внимание на трагическом гулаговском опыте писателя. Но не это само по себе наиболее существенно для оценки роли Шаламова. Главное значение его в том, что, пройдя пытку ГУЛАГом, он не «сломался», не проклял революции, не отождествил ее с тоталитаризмом сталинистского режима. По этой причине он образует уникальное звено живой связи между поколением молодежи 20-х годов — поднятым, воодушевленным и воспитанным русской революцией — и послевоенными советскими поколениями, выросшими уже в совершено иной атмосфере.

Прежде всего речь идет о поколении «шестидесятников», которое вошло в жизнь под знаком возрождения традиций революции и заняло доминирующее положение в советской культурной жизни 70-80-х годов. Оно продолжает занимать важное место и в постсоветской культуре, однако к настоящему времени утратило не только свою молодость, но и свежесть взгляда на вещи, подвергшись радиальному интеллектуальному перерождению под давлением упадка Советского Союза и резкого поворота бюрократии в сторону реставрации капитализма. В этом главная причина падения авторитета «шестидесятников» в 90-е годы и их в общем бесславного конца.

Тем значительнее выглядит фигура В. Шаламова.

1937 год стал пунктом разрыва преемственности поколений и культурных эпох. Была разрушена связь времен, и это больно сказалось на всей последующей советской истории. Но, констатируя этот факт, важно помнить, что разрыв преемственности лишь отчасти носил общекультурный характер. В действительности он имел более сложную и противоречивую архитектуру.

Конечно, «социальная инженерия» Большого террора унесла в прошлое многие остатки старой дооктябрьской культуры, но все же главный, наиболее беспощадный и жестокий, удар террора пришелся по той социалистической культуре, которая народилась уже после 1917 года, вобрав в себя все лучшие черты старой дворянско-либеральной культурной традиции.

В то же время сталинистская погромная реакция шла рука об руку с возрождением русской национальной идеи, возвеличиванием русской государственности и великодержавности. В этом смысле сталинизм оказался средством не разрушения, а восстановления другой линии преемственности, которой революция 1917 года, казалось, нанесла окончательное и сокрушительное поражение — русского национализма, который с этого момента надел на себя маску советского патриотизма. Направив всю силу удара на традиции демократии, борьбы за социальное равноправие и всечеловеческое единство, сталинизм воскресил и укрепил другие — традиции национального эгоизма и исключительности.

Распад Советского Союза обнаружил огромный дефицит исторического сознания. Различные политические силы и интеллектуальные группировки пытаются восполнить его на свой лад. В этом стремлении они, в частности, пытаются обрести свои корни в разных исторических эпохах, идеализируя или превращая их в предмет для подражания.

Для либералов это более трудная задача, потому что либерализм никогда не имел в России сколько-нибудь органичной почвы. Поэтому либералы по большей части ограничиваются отдельными фигурами или эпизодами русского прошлого, отдавая свои симпатии с большей уверенностью истории капиталистического Запада.

Националисты менее скованны в своем поиске исторического идеала. Если не брать в расчет экстравагантные экскурсы в эпохи, отдаленные от проблем нового времени, вроде Древней Руси, то для националистов антикоммунистического склада наиболее предпочтительными, как правило, являются эпоха Александра III (Сибирский цирюльник Н. Михалкова), или же период столыпинской реакции, последовавшей вслед за поражением первой русской революции 1905 года. Что же касается националистов «красного», или зюгановского оттенка, то они «естественным» образом поклоняются сталинскому периоду, который вообще является кульминацией великодержавных и геополитических притязаний русской национальной идеи.

И только один период этот господствующий интеллектуально-политический мейнстрим обходит стороной — 1920-е годы. Это время занимает особое, в полном смысле слова исключительное место в русской истории. Вот почему в Воспоминаниях В. Шаламова его заметки об атмосфере 1920-х годов представляют наибольший интерес.



© Copyright 1999 - 2002,
World Socialist Web Site!