World Socialist Web Site

НА МСВС

Эти и другие сообщения и аналитические обзоры доступны
на английском языке по адресу www.wsws.org

Новости и комментарии
Социальные вопросы
История
Культура
Наука и техника
Философия
Рабочая борьба
Переписка
Трибуна читателя
Четвертый Интернационал
Архив
Что такое МСВС?
Что такое МКЧИ?

Книги

Другие языки
Английский

Немецкий
Французский
Итальянский
Испанский
Индонезийский
Польский
Чешский
Португальский
Сербохорватский
Тамильский
Турецкий
Сингальский

 

МСВС : МСВС/Р : История : Вадим Роговин

Версия для распечатки

Волкогоновский Троцкий

Часть 3 | Часть 1 | Часть 2

Вадим Роговин
17 мая 2002 г.

Данное критическое эссе было написано В. Роговиным в начале 1990-х годов, по следам появления книги генерала Д. Волкогонова о Троцком. Впервые опубликовано в Бюллетене Четвертого Интернационала , № 7, декабрь 1993, с. 189-210.

Волкогонов о социализме и коммунизме

Социологическая «концепция» Волкогонова особенно наглядно проступает в его многократно повторяющихся рассуждениях о Троцком как «пленнике утопической идеи», под которой понимается идея коммунизма. Десятки раз в книге коммунизм именуется «призрачной целью», а его идеалы — «Великой утопией, миражем, грезами», «Великими иллюзиями» (2: 245, 331, 360). Правда, в ряде мест книги наш автор соглашается признать, что «у социализма, несмотря на огромную историческую неудачу, возможно, и сейчас есть будущее» (2: 184), что «социологическая идея, если понимать ее как стремление к социальной справедливости, никогда не умрет, никогда не исчезнет и будет иметь исторические шансы» (1: 369). Он «лишь» настаивает на том, что «в полемике давно нужно было отказаться от коммунистической идеи как одной из величайших утопий в истории человеческой цивилизации и оставить ее, может быть, лишь общественной мысли» (2: 369), в которой она будет служить подготовкой «духовной почвы для поисков подлинного народовластия, гуманизма и справедливости» (2: 246).

Таким образом, наш автор фактически признает, что подлинное народовластие, гуманизм и справедливость могут быть достигнуты лишь в социалистическом, коммунистическом обществе; однако даже поиск путей к реализации этих величайших человеческих идеалов и «надежду на возможное осуществление их где-то в туманном будущем» он оставляет нашим отдаленным потомкам. Противопоставляя борьбу за коммунизм «общечеловеческим ценностям», трактуемым в пошлом горбачевском духе, Волкогонов пишет: «Защитники коммунистической идеи, каковым долгие годы был и я сам, не хотят осознать, что важнее искать, понимать и следовать ценностям непреходящего, общечеловеческого значения, нежели идеалам, окрашенным в "классовые цвета"» (2: 369). Социализм и коммунизм без классовой борьбы — такова действительно «призрачная цель», которую Волкогонов великодушно разрешает человечеству достичь «где-то в туманном будущем».

Троцкий и марксизм

Неудивительно, что автор, растерявший все свои былые общественные идеалы и ориентиры, на многих страницах своей книги возвращается к размышлениям над причинами глубокой убежденности Троцкого в торжестве коммунизма. Нашему историку, за два-три года кардинально поменявшему все свои убеждения, отрекшемуся от всего, что он говорил и писал на протяжении более чем сорока лет, не может не казаться странной позиция Троцкого, несмотря на все перенесенные им испытания, не допускавшего мысли о том, чтобы «поставить под сомнение исходные большевистские аксиомы» (2: 173) и сохранявшего «веру в истинность исходных посылок русской революции» (2: 279) (прим. *). Причины этого «фанатизма» Волкогонов видит в том, что Троцкий, «веря в марксизм, верил и в его железобетонные (?) догматические постулаты». К таким постулатам и «догмам», якобы показавшим «свою ограниченность и историческую уязвимость» в сталинской практике (в том, что Сталин следовал марксизму, у Волкогонова не существует сомнений), автор относит прежде всего идею диктатуры пролетариата, именуемую им «изначально ошибочной, а затем и преступной» (2: 333).

Усматривая «самое уязвимое место Троцкого как теоретика, историка и философа» в приверженности этой идее (2: 278), Волкогонов вульгарно сводит ее к проповеди тотального насилия, разумеется, умалчивая о таких ее аспектах, как непосредственное народовластие, «государство-коммуна», отмирание государства и т. д.

Другое роковое заблуждение Троцкого Волкогонов видит в том, что его «тонкий, проницательный ум находился во власти самых ошибочных марксистских догм об определяющей роли партии рабочего класса» (2: 21). Анализируя критику Троцким аппаратного бюрократизма и выдвинутую им программу утверждения внутрипартийной демократии, автор много пишет о «пророческих словах», «провидчески поднятом целом ряде принципиальных вопросов» (2: 15-17). Однако все эти правдивые констатации тут же сводятся на нет голословным суждением о том, что «один из зодчих большевистской системы не понимал, что постулаты ленинизма, опирающиеся на монополию одной партии, делают это реформирование (партийного режима) невозможным» (2: 20).

Не утруждая себя хотя бы беглым анализом двадцатилетней (1903-1923 гг.) истории большевистской партии, Волкогонов заменяет такой анализ единственным бездоказательным утверждением: «Изначально партия была создана Лениным именно такой: замкнутой, иерархической, жесткой, бюрократической» (2: 21).

Волкогонов о современном троцкизме

Многократно «похоронивший» в своей книге идейное и политическое наследие Маркса, Ленина и Троцкого, Волкогонов вынужден, однако, признать: вопреки его утверждениям о том, что «троцкизм не имел и не имеет будущего» (2: 23), «идеи Троцкого еще живут» (2: 364) и «несмотря на малочисленность троцкистских организаций, их влияние в некоторых странах заметно» (2: 176).

При определении современного троцкизма Волкогонов, пренебрежительно отвергающий классовый анализ, использует ярлыки, к которым обычно прибегают «марксисты» самого худшего, вульгарно-социологического толка: «Троцкизм — выражение мелкобуржуазного радикализма интеллигенции, студенчества, части рабочих и крестьян» (2: 176).

Считающий, что его представления об «устарелости» марксизма должны разделяться всеми, автор с изумлением замечает, что «современные троцкисты по-прежнему считают, что революционное обновление не только необходимо, но и возможно» (2: 355). Особое его негодование вызывает «Журнал интернационального марксизма» [учредительный выпуск Бюллетеня Четвертого Интернационала, 1989 г.], издаваемый Международным Комитетом IV Интернационала. В публикациях журнала о предательстве социализма Горбачевым и его пресмыкательстве перед капиталистическим Западом, в призывах к политической революции рабочего класса в СССР Волкогонов сумел увидеть лишь «пережевывание уцененного историей» (2: 355). При этом любопытно, что сам автор упорно уходит от ответа на вопрос: служила ли политика Горбачева-Ельцина реставрации капитализма в СССР? От этого ответа он отделывается пошлой сентенцией, характерной для всех современных «демократов»: «И вообще: давно пора прекратить разговоры о социализме и капитализме, — в приказном тоне пишет Волкогонов. — Цивилизованное и демократическое общество не нуждается в идеологических ярлыках».

«От имени истории»

Между тем все социологические рассуждения Волкогонова сводятся именно к ярлыкам самого худшего идеологического пошиба, замешанным на социальной демагогии. Его социологические постулаты, не подкрепляемые ни единым веским доказательством, преподносятся в чисто сталинской манере. Изложение своих наиболее нелепых софизмов Сталин обычно предварял выражениями: «ясно, что...», «известно, что...», освобождавшими от какой-либо аргументации. Подобно этому, Волкогонов сплошь да рядом подменяет систему доказательств безапелляционными фразами: «Только завоевание социал-демократией большинства в парламенте открывает путь к социалистическим преобразованиям. Кто сейчас возразит против этого тезиса?» (1: 343).

Особенно любит Волкогонов выступать в роли глашатая и толкователя решающего вердикта истории. Так, изложение споров между различными течениями социалистической мысли он завершает «непререкаемыми» выводами: «Истории было угодно доказать правоту Каутского» (1: 346); «в вердикте истории меньшевики будут выглядеть гораздо достойнее, чем их оппоненты» (1: 346). Столь же «непререкаемо» он высказывает кощунственную мысль: «История осудит их (Троцкого и Сталина) обоих, хотя и в разной степени» (2: 88).

Столь же любит Волкогонов выступать и от имени «людей планеты» или «всего мира». Приведем несколько типичных суждений такого рода. «Троцкий... хотел "спасать человечество без Бога", но люди планеты не приняли такого намерения» (из этой фразы вытекает, что былой атеист Волкогонов ныне не видит спасения человечества вез участия Божественного промысла) (2: 211). «Весь мир давно начал понимать, возможно даже раньше Троцкого, что ничего хорошего от новой революции не дождешься» (2: 211) (здесь подчеркнутое автором слово свидетельствует, что Волкогонов в полном противоречии с фактами приписывает «позднему» Троцкому отказ от революционных идей). «Ненавидело его (Троцкого) в конечном счете больше людей, чем любило» (2: 153) (автор не разъясняет, на чем он основывает такой подсчет, кстати, противоречащий его же собственным словам о том, что в СССР до 1924 года Троцкого «больше любили») (2: 375).

Волкогонов склонен выступать «от имени истории» и тогда, когда он гипотетически рассуждает о возможных альтернативах исторически сложившемуся развитию событий. «Мировая советская федерация, к счастью, не состоялась... Иначе она могла быть продолжением сталинской модели» (1: 342).

Особенно кощунственным выглядит одно из подобных «гипотетических» суждений Волкогонова. Он делится с читателем вопросом, который однажды пришел ему в голову: «доживи Троцкий до времени, когда появилась атомная бомба и окажись она у него в руках, использовал бы он ее во имя мировой революции?» Автор тут же признает, что сам понимает «некорректность этого риторического, но страшного вопроса». Однако стремление «напугать» читателя Троцким оказывается сильнее соображений о «корректности». «И все же? — не удерживается Волкогонов. — Подумав и сопоставив все, что я знаю о Троцком, я пришел к выводу: да, этот певец, архитектор, теоретик, демон, наконец, идол революции, видимо, не остановился бы перед применением самого страшного оружия во имя достижения политической цели, в которую он верил до последнего вздоха. Однако (?) от мысли о том, что Троцкий и его единомышленниками стали добровольными заложниками ложно понятого идеала, становится страшно» (1: 261-262). Все это сплетение софизмов лишний раз обнаруживает истинную цену рассуждений Волкогонова о «деидеологизации науки».

Для чего написана книга Волкогонова?

Теперь уместно поставить вопрос: утверждению каких идей служит книга Волкогонова о Троцком? Эти идеи, грубо и прямолинейно повторяемые на многих станицах книги, сводятся к цепи софизмов: Октябрьская революция была фатально обречена на то, чтобы «двигаться дальше, лишь стремительно приближая диктатуру в ее уродливых и страшных формах» (1: 140); Сталин и сталинизм были «лишь неизбежным продуктом партийного монополизма и политической диктатуры одного класс» (1: 134); Ленин и Троцкий были главными архитекторами тоталитарно- бюрократической системы, которая «всегда нашла бы своего Сталина» (1: 134); Троцкий, явившийся «одним из главных творцов зла, сопутствующего утопии», «всей своей жизнью, но вопреки своей воле доказал эфемерность надежд и усилий в достижении вселенского, планетарного счастья, опирающегося на насилие» (2: 174; 1: 22).

Вся эта софистика не является «изобретением» самого Волкогонова. Она механически перенесена в его книгу из сочинений Бердяева и других идеологов первой русской эмиграции. Автор настолько заворожен фальшивыми постулатами этих своих учителей, что пытается косвенно приписать Троцкому «согласие» с ними, более того, — уверяет читателя, что Троцкий «никогда не говорил (т.е. сознательно умалчивал — В.Р.) об этом, самом уязвимом, пункте своей биографии» — «своем вкладе в бетон тоталитаризма. А этот вклад велик, после Ленина — второй по значимости» (2: 268; 2: 297). Чтобы посеять в сознании читателя этот вывод, верный себе автор уходит от анализа многочисленных высказываний Троцкого, в которых раскрываются непримиримые различия между большевизмом и сталинизмом и дается аргументированная отповедь подобным антикоммунистическим амальгамам.

Лишь в нескольких случаях Волкогонов предпринимает попытки доказать мнимую идентичность идей Троцкого и Сталина. Любой вдумчивый читатель легко обнаружит неправомерность подобных сближений, например, объявления идеи Троцкого об обострении классовых боев в ходе международной революции «до боли похожей» и «зловеще пересекающейся» с принципиально иным тезисом Сталина — об обострении классовой борьбы в стране победившего социализма (1: 203). Кое-где Волкогонов и сам опровергает эту ложную параллель — например, когда он заявляет, что «на смену Ленину и Троцкому придет человек, который эти временные черты (насилие, принуждение, устрашение) сделает зловеще постоянными» (1: 352).

Однако, такие справедливые утверждения, «выпадающие» из «концепции» книги, перекрываются нанизыванием кощунственных фраз, преподносимых читателю без малейших доказательств: «Сталин прошел хорошую школу у Ленина и Троцкого» (2: 203); «и Троцкий, и Сталин были личными антиподами, но оба они остались типичными большевиками, помешанными на насилии, диктатуре и принуждении», (2: 217); «Троцкий долгие годы боролся с тем, что когда-то сам создавал» (2: 363). Недвусмысленно указывая на главный объект своих «разоблачений», Волкогонов пишет, что Троцкий «соединил в себе как некоторые привлекательные черты русских революционеров, так и крайне отталкивающие, те, что характеризуют большевизм » (1: 13) (курсив мой — В.Р.). А поскольку за большевиками шли многие миллионы людей в России и во всем мире, то яростные инвективы обрушиваются и на этих людей, которых автор не постыдился амальгамировать со сталинскими палачами. «Кровь Троцкого, — гласит одна из наиболее кощунственных фраз Волкогонова, — не может смыть грехи и заблуждения того многочисленного отряда людей, которые свято и наивно верили, что с помощью насилия они в состоянии принести счастье всему человечеству. Троцкий был одним из вдохновителей этих людей и сам пал их жертвой» (2: 346).

Отождествление революционного насилия, обращенного против зверски сопротивляющихся классовых врагов, и политического геноцида по отношению к нескольким поколениям революционеров — такова наиболее грязная идеологическая операция, проделанная Волкогоновым в книге о Троцком. Успеху этой операции призвано служить бесчисленное повторение одних и тех же суждений, реанимирующих исторический миф, по своей произвольности и фантастичности превосходящий даже самые чудовищные идеологические продукты сталинской школы фальсификаций. Подобно сталинским фальсификаторам, Волкогонов использует «методологию», суть которой выражена во французской пословице, часто приводившейся Троцким при столкновении со лживыми наветами: «Клевещите, клевещите, что-нибудь да останется».

На подступах к книге о Ленине

Волкогонов многократно заявлял, что после книг о Сталине и Троцком он завершит трилогию Вожди книгой о Ленине. На то, какой будет эта книга, указывают многие пассажи в его книге о Троцком. Например, Волкогонов не удержался от того, чтобы привести выдержку из написанного в 1913 году письма Троцкого к Чхеидзе. Это письмо, отражавшее мимолетное раздражение Лениным в момент одной из эмигрантских распрей, было в 1924 году вытащено из архива сталинской кликой и использовано ею для опорочения Троцкого. «Фальшивые документы французских реакционеров во время Дрейфуса, — писал по этому поводу Троцкий, — ничто перед этим политическим подлогом Сталина и его соучастников» (Л. Троцкий, Моя жизнь, М., 1991, с. 490). Теперь подобный подлог учиняет Волкогонов, но уже для того, чтобы опорочить Ленина. Замечая, что в данном письме содержится «пожалуй, самая злая тирада Троцкого в адрес Ленина», он от себя с торжеством добавляет: «Однако она наиболее верна» (1: 72) (игнорируя при этом признание Троцкого, что он написал эти явно несправедливые слова в состоянии запальчивости и что они не отражали его действительного отношения к Ленину).

Слабо разбирающийся в сложных аспектах теоретической полемики между русскими марксистами, Волкогонов использует обрывки этой полемики для приписывания Ленину не свойственных ему взглядов. Так он, к изумлению всякого человека, мало-мальски знакомого со спорами о «перманентной революции», утверждает, что «Ленин всегда придерживался теории перманентной революции». Вульгарно истолковывая эту теорию в духе своей «концепции» — как «стремление к насилию над эволюцией», Волкогонов схватывается за известные слова Троцкого об «антиреволюционных чертах» раннего большевизма, которые могут сказаться после победы революции. «Что такое антиреволюционные черты большевизма?» — задает вопрос Волкогонова и отвечает на него словами не Троцкого, а... известного русского контрреволюционера Мережковского: они в «чрезмерности» поставленных большевиками целей (1: 322).

Читая написанное Волкогоновым о Ленине, невольно вспоминаешь статью Троцкого «Филистер о революционере», посвященную критике взглядов Уэллса на Ленина и русскую революцию. Это саркастическое определение можно с полным основанием отнести и к нашему автору, который, не обладая талантом Уэллса, перенял его реформистские предрассудки. С позиций либерального филистера Волкогонов истолковывает известный факт: узнав про клеветнические слухи, распространяемые Сталиным и его окружением, о мнимой жестокости Троцкого на фронтах гражданской войны, Ленин передал ему свой бланк с записью, выражавшей убежденность в целесообразности и необходимости распоряжений Троцкого. По поводу этого поступка, свидетельствующего о безграничной уверенности Ленина в правильности действий своего ближайшего соратника, Волкогонов не находит ничего лучшего, как написать: «Таким был человек (т.е. Ленин), которого мы долгие десятилетия считали великим "гуманистом"» (1: 175).

Без тени стыда Волкогонов пишет, что «Троцкий, много рассуждая о политических, волевых чертах Ленина, как-то неохотно касается его моральных качеств, часто просто не замечая ленинского коварства, жестокости и нетерпимости» (2: 257-258). Если бы историк черпал свои представления о взглядах Троцкого не из обрывочных архивных документов, а из его наиболее серьезных работ (например, из работы Их мораль и наша, вовсе не упомянутой в книге Волкогонова), то он едва ли решился бы на такое утверждение. Ведь Троцкий оставил десятки страниц, специально посвященных раскрытию величия ленинской, большевистской морали в ответ на примитивные и озлобленные нападки тогдашних Волкогоновых.

Но, быть может, «фундаментальный» вывод Волкогонова: «Все наши надежды и трагедии связаны в первую очередь с Лениным. Надежды, увы, не оправдались, а трагедий было в избытке» (2: 258) — подтверждается найденными им архивными материалами, заставляющими по-новому взглянуть на личность и дела Ленина? У Волкогонова, ставшего фактическим распорядителем архивного дела в администрации Ельцина, были немалые возможности для таких изысканий. Однако все приводимые им архивные документы и комментарии к ним подтверждают лишь его собственную недобросовестность и предвзятость. Так, Волкогонову удалось обнаружить экземпляр изданной в Париже книги Леви Троцкий с ленинскими пометками на нем. Автор приводит лишь одну такую пометку по поводу интерпретации в этой книге разногласий между Троцким и Лениным о Брестском мире. Прочитав фразу: «Первый проповедует священную войну; второй только хочет сохранить власть, которую он захватил», — Ленин подчеркнул слово «только» и написал на полях: «Вот болван!!!» По поводу этой резкой, но совершенно справедливой оценки мещанских благоглупостей Леви, Волкогонов счел возможным заявить, что пометка сделана «в типично ленинском духе абсолютной нетерпимости» (2: 258).

Я думаю, что если Волкогонов и напишет книгу о Ленине, она не вызовет и десятой доли того интереса, который сопутствовал его книгам о Сталине и Троцком. Внимание к этим книгам было привлечено в силу того, что автору, пользовавшемуся абсолютным доверием брежневской и горбачевской власти, было позволено извлечь из тайников и обнародовать множество документов о жизни и деятельности этих его персонажей. Все же сколько-нибудь существенное из ленинского литературного наследства в Советском Союзе уже опубликовано. Попытки Волкогонова и других «демократов», допущенных в незаконно экспроприированные ельцинским режимом партийные архивы, извлечь из них «компромат» на Ленина, не увенчались никаким успехом; документов, позволяющих бросить зловещую тень на вождя русской революции, которые как они уверяли, скрывала КПСС, попросту не оказалось. Что же касается новых выводов, глубоких исторических обобщений — то ждать их от Волкогонова, как показали его предыдущие книги, бесполезно. Единственное, на что он способен, — это в угоду новой политической конъюнктуре заимствовать фальсификаторские догмы и оценки, хорошо известные по обширной антикоммунистической литературе.

В книге Волкогонова приводится примечательная цитата из предисловия Троцкого к книге о революции 1905 года: «Автор ни на минуту не пытается скрыть от читателя... свое презрение к русскому либерализму, самому ничтожному и самому бесхарактерному в мировой галерее политических партий» (1: 80). Эта оценка блестяще подтверждается при знакомстве с книгой Волкогонова, в известном смысле представляющей автопортрет одного из типичных эпигонов русского либерализма начала XX века.

Примечание:

* В противоречии с этими утверждениями Волкогонов в некоторых местах книги намекает, что к концу своей жизни Троцкий испытывал сомнение в правоте того дела, которому посвятил свою жизнь, и поэтому «у него осталось в жизни лишь одна реальная цель — сохранить реноме революционера»(2: 222). Таковы выдумки Волкогонова о «постепенной утрате Троцким идеалов, которым он молился (?) всю жизнь» (2: 205), о том что «Троцкий только после своей высылки понял, что строй, к созданию которого прямо причастен, оказался не готовым предоставить духовный простор для подлинного творчества» (1: 355) и т. п.

Смотри также:
Вадим Роговин

К началу страницы

МСВС ждет Ваших комментариев:



© Copyright 1999-2017,
World Socialist Web Site