World Socialist Web Site

НА МСВС

Эти и другие сообщения и аналитические обзоры доступны
на английском языке по адресу www.wsws.org

Новости и комментарии
Социальные вопросы
История
Культура
Наука и техника
Философия
Рабочая борьба
Переписка
Трибуна читателя
Четвертый Интернационал
Архив
Что такое МСВС?
Что такое МКЧИ?

Книги

Другие языки
Английский

Немецкий
Французский
Итальянский
Испанский
Индонезийский
Польский
Чешский
Португальский
Сербохорватский
Тамильский
Турецкий
Сингальский

 

МСВС : МСВС/Р : История : Вадим Роговин

Версия для распечатки

Волкогоновский Троцкий.

Часть 2 | Часть 1 | Часть 3

Вадим Роговин
16 мая 2002 г.

Данное критическое эссе было написано В. Роговиным в начале 1990-х годов, по следам появления книги генерала Д. Волкогонова о Троцком. Впервые опубликовано в Бюллетене Четвертого Интернационала , № 7, декабрь 1993, с. 189-210.

О чем Волкогонов умалчивает

Примечательны не только те факты, которые Волкогонов фальсифицирует, но и те, о которых он умалчивает в своей книге.

В работе, озаглавленной Политический портрет, нашлось место и для разбора ранних очерков Троцкого о русских писателях, и для обширной цитаты из черновика статьи о Ж. Лонге, понадобившейся автору для «стилистической» критики Троцкого («Такой большой текст и всего две фразы» — осудительно пишет ревнитель литературного стиля Волкогонов), и для подробного изложения переписки по поводу просьбы Троцкого прислать рыболовные крючки на Принкипо (2: 116, 267). Но не нашлось места для освещения основных политических идей Троцкого.

Волкогонов не приводит почти никаких выдержек из многочисленных документов оппозиционного блока 1926-27 гг. Анализ этих документов подменен в книге голословными утверждениями о «левацких тезисах» оппозиции, о том, что «никакой альтернативной программы эта (оппозиционная) критика в целом не создавала» и, наконец, еще более бездоказательным заявлением о том, что в дальнейшем «Сталин перехватит всю экономическую программу левых оппозиционеров» (2: 70, 65, 89).

Переходя к важнейшему внешнеполитическому аспекту разногласий между правящей фракцией и левой оппозицией — вопросу о китайской революции 1925-27 гг., Волкогонов ограничивается цитированием трех строчек из статьи Троцкого и на основе этой усеченной цитаты делает вывод об «односторонности» его анализа. Как явствует из дальнейших рассуждений автора, эта «односторонность» заключалась в том, что Троцкий «по-прежнему утверждал, что Восток остается одним из важнейших революционизирующих факторов» (2: 69-70).

Еще в большей степени «фигура умолчания» присутствует в главах книги, посвященных политической деятельности Троцкого в изгнании. Уделив специальную главу Бюллетеню оппозиции, Волкогонов называет в ней бюллетень «журналом одного автора» и пишет о бедности в нем информации об СССР. При этом автор скрывает от читателя, что в бюллетене были опубликованы сотни статей и писем из Советского Союза, раскрывавших все существенные стороны жизни страны, что до 1932 года многие из этих работ публиковались за подписями их авторов (Раковского, Сосновского, Муралова, В. Косиора, Каспаровой, Окуджавы и др.). Лишь однажды он упоминает об «одной из статей, полученных якобы из СССР (курсив мой — В.Р.), намекая, что она в действительности принадлежала перу Троцкого. Ни слова читатель не узнает из книги Волкогонова о критике Троцким и его единомышленниками сплошной коллективизации, раскулачивания, сталинских методов индустриализации, бюрократического планирования, удушения партии, привилегий правящей касты и других ошибок и преступлений сталинизма. Если же речь и заходит о критике Троцким Сталина, то в ней все ставится с ног на голову. Так, Волкогонов утверждает, что Троцкий обвинял Сталина в ошибках типа «возвращение к рынку» (2: 145), тогда как Троцкий обвинял Сталина в прямо противоположном — в административной ликвидации рынка и нэпа.

Столь же бегло и извращенно представлена в книге критика Троцким сталинской политики в международном коммунистическом движении. Уделив всего пять строчек освещению борьбы Троцкого против наступления фашизма в Германии (2: 140), Волкогонов не обмолвился ни словом о призывах Троцкого к созданию единого рабочего антифашистского фронта, о его критике теории «социал-фашизма» и основанной на ней сектантской линии Коминтерна и Германской компартии.

Умудрившись ничего не сказать о сталинских преступлениях в Испании и вине сталинизма за поражение испанской революции, Волкогонов — опять же не приводя ни единого доказательства — пишет о «грубых ошибках Троцкого», который якобы «рядом своих шагов осложнил и без того сложное положение испанской революции». И это — все, что сказано в книге о гражданской войне в Испании!

Единственный аспект политической деятельности Троцкого в 30-е годы, на котором автор счел нужным остановиться, — это борьба за создание IV Интернационала.

Волкогонов о IV Интернационале

В своих оценках IV Интернационала Волкогонов использует самые резкие выражения, не смущаясь их очевидной вульгарностью. Он называет IV Интернационал «хилым и бесперспективным детищем» Троцкого, его «самой крупной авантюрой», высветившей его «обреченное донкихотство». Однако и в этом случае приводимые в книге факты «высвечивают» лишь пустословие и антиисторизм автора. Лишенный всяких финансовых и материальных ресурсов, противостоящий одновременно и мировой буржуазии и сталинизму, Троцкий сумел завоевать тысячи приверженцев во всем мире. В книге приводятся данные о том, что к началу Второй мировой войны троцкистские группы действовали более чем в сорока странах (2: 174). Волкогонов сообщает и о том, что Сталин систематически получал от своей разведки сведения о распространенности троцкистских изданий за рубежом. В 1937 году Ежов представил ему список из 54 названий периодических изданий, выпускавшихся группами международной левой оппозиции. В архиве НКВД Волкогонов обнаружил специально дело, в котором находятся «многие сотни документов, выпускавшихся троцкистскими организациями антисоветской, антисталинской направленности» (2: 357). (Заметим, что автор без тени смущения отождествляет антисталинскую направленность троцкистской литературы с антисоветизмом).

Пожалуй, наиболее красноречивым опровержением суждений о «бесперспективности» IV Интернационала служат приведенные в книге слова Сталина, мотивировавшие его приказ об убийстве Троцкого: «Нужно нанести удар по IV Интернационалу. Как? Обезглавить его» (2: 325). Сталин осознавал угрозу своему бонапартистскому могуществу со стороны IV Интернационала, возглавляемого Троцким, куда лучше, чем Волкогонов, безоговорочно признающий превосходство материальной силы диктатора над силой революционных идей.

Волкогонов против Волкогонова

Освещение истории IV Интернационала — далеко не единственный случай, когда приводимые в книге факты и документы вступают в разительное противоречие с априорными обобщениями, на которые толкает автора его антибольшевистская предвзятость.

Волкогонов много рассуждает о привилегиях, которые якобы захватили большевики сразу же после своего прихода к власти. «Поразительно, как быстро лидеры революции, еще вчера поносившие старую власть за расточительную роскошь, воспользовались ею», — негодующе заявляет он, добавляя к этому пассажу моралистические сентенции: «Власть всегда порочна, и она обычно деформирует большинство лиц верхнего эшелона. Только демократия способна "покончить" с этой закономерностью» (1: 214). Каковы же факты, которыми автор пытается подкрепить эти свои горячие филиппики против лидеров революции и, в частности, Троцкого?

Рассмотрим, по поводу чего Волкогонов разражается нравоучительной тирадой: «И в годину смерти приближенные к одному из вождей пользовались привилегиями и льготами... Люди слабы. Даже "вожди"... "покупают" преданных себе помощников. Друзей Троцкий заменял теми, кого через несколько лет Сталин будет называть обслугой» (1: 281). Эти далеко идущие обобщения строятся на обнаруженных автором двух записках Троцкого, в которых он просил одному из своих сотрудников выдать теплое пальто, в котором тот сильно нуждается, а другому предоставил трехнедельный отпуск.

Столь же смехотворно выглядит негодование Волкогонова по поводу того, что в служебных командировках Троцкого сопровождала охрана и два автомобиля (1: 345). Будь автор чуточку честнее, он сопоставил бы это «сопровождение» с пышными эскортами, ныне сопровождающими Ельцина и других «демократических» лидеров.

Тот факт, что в поезде Троцкого, насчитывавшем несколько сот бойцов и политработников, которые нередко по приезде на фронт сразу же вступали в сражения, были «повара, секретари, охрана, снабжение» для Волкогонова служит достаточным доказательством того, что «Троцкий, всегда старавшийся создать себе комфортные условия, позаботился о себе и сейчас» (1: 269). Автор не постеснялся включить в книгу и снабдить многозначительным комментарием бумагу с просьбой выделить для питания Троцкого «10 штук свежей дичи, 5 фунтов сливочного масла, зеленые огурцы, спаржу и шпинат». Понимая, что этот документ едва ли убедит читателя в «расточительной роскоши» предреввоенсовета, Волкогонов замечает: «читатель скажет, что это же мелочь (спаржа и шпинат)! Возможно. Однако многие трагедии тоже начинаются с мелочей» (1: 271).

При всем этом Волкогонов, понимавший, что главный интерес его книги состоит во вводимых им впервые в научный оборот архивных материалах, не удержался от того, чтобы опубликовать и такие документы, которые прямо опровергают его суждения о «расточительной роскоши» и «привилегиях» большевистских руководителей. В книге приводятся и свидетельства о полуголодной жизни народных комиссаров в Кремле (1: 214), и дневное меню делегатов III Конгресса Коминтерна, по поводу которого сам автор замечает, что такой пищей «едва-едва можно было накормить три сотни революционеров», собравшихся в Москву со всего земного шара (2: 385), и письмо жены Троцкого: «Нуждаясь крайне в чулках, прошу выделить мне ордер на три пары» (2: 161). Наконец, мы узнаем, что понадобилось принятие специального постановления Политбюро, внесенного Лениным, чтобы «обеспечить достаточное питание товарища Троцкого согласно врачебным требованиям» (2: 93). Как все это не похоже на нынешние нравы дорвавшейся до власти «демократической» бюрократии, погрязшей в коррупции и перекрывшей своими привилегиями все «рекорды», поставленные бюрократами сталинских и брежневских времен. Автору, представляющему плоть от плоти и кровь от крови этой бюрократии, лучше было бы не касаться в своей книге рискованной темы привилегий — сколько ни бейся, как ни подтасовывай факты, — не удается доказать причастность к этим порокам вождей первого большевистского призыва.

Многие обобщения и оценки, которые присутствуют в книге, настолько противоречат друг другу, что временами невольно спрашиваешь себя: одним ли автором она писалась?

Возьмем, например, вопрос об отношении Троцкого к Ленину. На одних страницах книги мы встречаемся с утверждением, что Троцкий «немало сделал для советской канонизации Ленина» и многократно внушал «массам мысль о божественности вождя» (1: 381). На других же страницах Волкогонов пишет прямо противоположное: «Пожалуй, Троцкий первым сказал о серьезной опасности канонизации Ленина, которая вскоре после смерти вождя русской революции стала выражаться, по словам его ближайшего соратника, "в бюрократизации почитания и автоматизации отношения к Ленину и его учению". Увы, этот голос предупреждения не был услышан» (2: 258).

Волкогонов опровергает Волкогонова и там, где речь идет об отношении Троцкого к своей родине. С одной стороны он высказывает, правда, непонятно от чьего имени, «гипотетическое» соображение: «Иногда создавалось впечатление, что Троцкий стыдился того, что родился в России» (1: 58), и затем рассуждает о том, что Троцкий в изгнании не испытывал тоски о родине (2: 312). С другой стороны, он пишет, что Троцкий «до смертной боли в сердце» «тосковал о родине, часто обращался к ее истории, перебирал в памяти блестящие созвездия русских писателей, поэтов, мыслителей, художников» (1: 357; 2: 172) (прим. *).

«Два Волкогонова» присутствуют в книге и при оценке последних крупных трудов Троцкого. Отмечая достоинства Истории русской революции, автор заявляет, что после этой работы «Троцкий не создает уже ничего крупного, непреходящего». Этому безапелляционному выводу противоречит существование двух фундаментальных работ Троцкого — Преданная революция и Сталин. Следуя своей априорно заданной схеме, Волкогонов утверждает, что Преданная революция написана «много слабее» более ранних работ Троцкого (2: 281). Однако, обращаясь к содержанию этой книги, он не может скрыть своего восхищения глубиной выдвинутых в ней прогнозов, подчеркивая, что многие из них — «устранение "бюрократического абсолютизма", свободное волеизъявление народа, гласность (по Троцкому, «свобода критики») — через десятилетия стали программой трудного обновления Советского государства» (2: 247). Оставив на совести автора ложное определение смысла горбачевской «перестройки» и ельцинской «реформы», заметим, что суть программы «политической революции», выдвинутой в книге Троцкого, передана верно. Однако прогноз, разработанный в Преданной революции, был многовариантным, и, к сожалению, на практике реализовался второй вариант этого прогноза, согласно которому «бюрократия, став новым классом, может привести к реставрации капитализма в СССР» (2: 183). Однако, как ни удивительно, именно это предвидение Троцкого Волкогонова называет «неверным выводом». Как обезьяна не узнает себя в зеркале, так и наш автор не узнает свою собственную среду, немало потрудившуюся над тем, чтобы сделать этот прогноз реальностью.

Слова о «слабости» Преданной революции опровергаются и сообщением Волкогонова о том, что немедленно после написания этой книги, еще до выхода ее в свет, ее рукопись, переданная Зборовским, оказалась на столе Сталина. В связи с этим автор выдвигает гипотезу, представляющуюся нам во многом справедливой: «Рукопись книги могла стать определяющим фактором в принятии решения о развертывании массовых репрессий» (2: 136, 189). Заметим в этой связи, что Сталин едва ли бы пошел на такую крупномасштабную и рискованную акцию, как великая чистка, в ответ на «слабую книгу».

Суровый приговор Волкогонов выносит и неоконченному труду Сталин, называя его самой слабой книгой Троцкого (2: 322). Однако и в данном случае он вынужден признать, что в своей «самой слабой книге» Троцкий «верно определил многие истоки сталинизма в сращивании государственного и партийного аппарата, в быстром усилении власти всесильной бюрократии, в ликвидации политических, духовных и идейных альтернатив в обществе» (2: 261). Более того, по словам самого Волкогонова, «в портрете (Сталина), который создало время, мазки Троцкого (в книге о Сталине) — одни из самых заметных, резких и уверенных» (2: 264).

Волкогонов о революции

До сих пор мы рассматривали противоречия и передержки Волкогонова при характеристике личности, творчества и политической деятельности Троцкого. Еще больше противоречий и передержек мы встречаем на тех страницах книги, где дается оценка крупнейшим историческим событиям XX века, а исторические обобщения служат подтверждению социологического кредо автора.

Оценивая характер Октябрьской революции, Волкогонов, с одной стороны, стремится принизить ее народное начало и исторический масштаб и в этих целях утверждает, что она «в основном» представляла результат «узкого "заговора" одной радикальной партии» (1: 137). С другой стороны, в стремлении принизить руководящую роль большевиков в революции, он пишет, что тогда «власть нетрудно было взять, потому что никто не хотел ее защищать. Это затем мы все стали говорить о "генеральном плане" и "стратегии» Ленина". Эту же мысль он повторяет и при анализе Истории русской революции, упрекая Троцкого за то, что «он не хотел понять: Октябрьскую революцию сотворили не большевики, а прежде всего империалистическая война, слабая власть, глубочайший кризис общества, возмущение «низов» (2: 277). Если бы Волкогонов попытался непредвзято воспринять диалектический анализ Троцкого, то он должен был бы признать: Троцкий неоднократно подчеркивал, что большевистская партия никогда не считала себя единственным демиургом исторического процесса; в своей революционной стратегии она исходила из мощных объективных предпосылок, которые позволили ей поднять массы на восстание; наличие этих предпосылок отнюдь не принижает подвига Ленина и большевистской партии, сумевших перевести революционный кризис в русло народной революции.

В глубоком противоречии с исторической истиной Волкогонов оказывается и тогда, когда он пытается приписать Октябрьской революции исключительно разрушительное начало. «Успех в преобразованиях может прийти тогда, когда разрушение старых структур идет одновременно с созданием новых», — поучает он для того, чтобы тут же объявить, будто «Октябрь был апофеозом смятения, ликвидации старого... Вначале все превратили в пепел, а затем, на основе умозрительных выводов вождей, стали конструировать казарменный коммунизм» (2: 278-279). Эта фальшивая схема опровергается исследованиями даже объективных буржуазных историков, в которых на многочисленных фактах показан размах социального творчества, пробужденного Октябрьской революцией.

И уж вовсе теряет Волкогонов всякую объективность, когда берется рассуждать об идее мировой революции, в которой он видит лишь «традиционное марксистское прожектерство» (1: 338). Для него как бы не существуют многочисленные социалистические и национально-освободительные революции, прокатившиеся в XX веке по нашей планете. Даже упоминание о некоторых из этих революций, свидетельствовавших, что «оптимизм ленинского Интернационала захватил миллионы», у Волкогонова служит лишь основанием для вывода, что «все это подпитывало веру Троцкого в возможность невозможного» (2: 243). В книге многократно варьируется мысль о том, что «история знает немного примеров столь фанатичной веры в идею, которая при всей своей относительной исторической реальности оказалась полностью эфемерной» (1: 317).

Руководствуясь посылкой о «полной эфемерности» революции, Волкогонов неоднократно подчеркивает свою солидарность с «социал-демократом, уверовавшим в конструктивность социально-экономических реформ», которому «революции ни к чему» (1: 343). Он настойчиво внедряет в сознание читателя постулат, согласно которому «реформой, эволюцией можно добиться в конечном счете больше, чем революцией» (1: 287). С такой же непререкаемой уверенностью он утверждает, что «время классических, как Великая Французская, революций прошло» (1: 376), что в XX веке «эпоха революций была на исходе» (2: 149), а «революции XX века — это великие социальные патологии движения» (2: 295).

Лишь на некоторых страницах своей книги Волкогонов делает знаменательные оговорки, согласно которым революции «видимо, еще останутся в жизни общества, особенно находящегося на низком уровне социально-экономического развития». Подобно щедринскому бюрократу, намеревавшемуся «закрыть Америку», но затем пришедшему к мысли: «но кажется, сие от меня не зависит», — Волкогонов приходит к выводу, что от него «не зависит» «закрытие» ненавистных ему революций. «Увы, — замечает он с нескрываемой горечью в заключении книги, — и то, и другое (революция и реформа — В.Р.) в человеческой истории является естественным» (2: 352).

Волкогонов о гражданской войне

Не меньшую неприязнь, чем Октябрьская революция, вызывает у Волкогонова гражданская война 1918-20 гг. Чтобы передать эту неприязнь читателю, он прибегает к статистическим подтасовкам, уверяя, что «по приблизительным подсчетам», в эту эпоху «погибли от братоубийственной сечи, от террора белых и красных, голода и болезней, а также бежали из отечества 13 миллионов наших соотечественников» (1: 243). Эта устрашающая цифра (завышенная по сравнению с подсчетами более объективных историков и демографов) получилась в результате объединения числа погибших на поле боя, жертв еврейских и иных погромов, учинявшихся белыми, «зелеными» (анархическими бандами) и буржуазными националистами, умерших в те годы от эпидемий испанки, прокатившейся по всему миру, погибших от голода 1921 года, принявшего огромные масштабы не в последнюю очередь из-за экономической блокады Советской республики капиталистическими державами, наконец, лиц, эмигрировавших после гражданской войны. Между тем, хорошо известно, что потери и Красной и Белой Армии в гражданской войне составили 800 тыс. человек — втрое меньше, чем потери России в империалистической войне, из которой страну вырвала Октябрьская революция.

Волкогонов приводит фантастическую цифру жертв «Красного террора» (1 млн. 700 тыс. чел.!), взятую из сообщения некоей «белой комиссии». Чтобы убедиться, что в действительности число этих жертв было на несколько порядков меньше, историку достаточно было бы обратиться к «Красной книге ВЧК» и другим надежным источникам (в отличие от сталинских времен, в годы гражданской войны большевиками публиковалась полная статистика репрессий). Единственная достоверная цифра в книге Волкогонова — это число расстрелянных в 1921 году по приговорам военных трибуналов (4337 чел.). Но даже приведя эту цифру, автор не удерживается от искушения «гипотетически» заявить: «Вполне вероятно, что в первые годы гражданской войны расстрелянных было гораздо больше» (1: 295).

Как и в других случаях, априорные суждения Волкогонова о «безбрежном насилии» большевиков опровергаются приводимыми в книге документами. Например, в тезисах Руководящие начала ближайшей политики на Дону, написанных вскоре после белоказачьего восстания, Троцкий писал: «Мы разъясняем казачеству словом и показываем делом, что наша политика не есть политика мести за прошлое... Мы строжайше следим за тем, чтобы продвигающаяся вперед Красная Армия не проводила грабежей, насилий и проч.» (1: 284). Из других приказов Троцкого столь же однозначно следует, что репрессии в Красной Армии применялись для решительного пресечения дезертирства, шкурничества, зверств по отношению к мирному населению и т. д.

Однако Волкогонов не упускает случая прокомментировать приводимые им документы таким образом, чтобы наложить зловещую тень на действия Троцкого и большевиков вообще. Так, цитируя приказ Троцкого о принятии «необходимых мер по задержанию семейств перебежчиков, предателей», он тут же добавляет от себя: «Меры по задержанию — сказано мягко», намекая, что эти меры были более суровыми. Однако этот намек опровергается приводимым тут же документом, свидетельствующим, что по предложению Троцкого были освобождены из-под ареста даже все офицеры, взятые в качестве заложников (1: 292).

Хотя в цитируемом автором приказе Троцкого о создании загранотрядов четко говорится о том, что они призваны «в случае надобности подталкивать сзади отстающих и колеблющихся», Волкогонов и здесь «домысливает» функции этих отрядов, утверждая, что им якобы «вменялось в случае несанкционированного отхода стрелять по своим» (1: 291-292).

Даже сообщая о распространявшихся Сталиным и Ворошиловым слухах о расстреле по приказу Троцкого коммунистов на фронтах, Волкогонов не гнушается тем, чтобы прибавить, что эти «сведения» могли быть «правдоподобными» (1: 174).

Рассматривая сталинских террор как закономерное продолжение репрессий времен гражданской войны, Волкогонов, однако, оказывается вынужденным упомянуть об опровержении Троцким этой кощунственной версии, пропагандировавшейся врагами большевизма еще в 30-е годы. Ссылаясь на многочисленные высказывания Троцкого по поводу того, что «условия гражданской войны, когда он использовал насилие только против врагов, и мирная обстановка 30-х годов слишком разнятся по своему политическому содержанию», историк признает: «Что верно — то верно. Историческая обстановка, условия применения карательной силы действительно были различны» (1: 262-263). Столь же примечательны признания Волкогонова о том, что «большевики нередко были вынуждены отвечать силой на вызовы контрреволюционных сил» (2: 370) и «стать на путь террора большевиков в немалой степени заставили их классовые антиподы» (1: 283).

От исторических обобщений Волкогонов переходит к обобщениям более широкого социологического плана, убеждая читателя в «исторической бессмысленности гражданских войн вообще» (1: 209). При этом историк не поясняет, считает ли он более или менее «бессмысленными» по сравнению с гражданскими войнами империалистические и колониальные войны, или, скажем, затяжные войны, развертывающиеся ныне в некоторых бывших республиках СССР и в Югославии.

Сопоставляя гражданскую войну в России с тринадцатилетней войной Алой и Белой Розы в Англии и с войной между Севером и Югом в Америке, Волкогонов многозначительно заявляет: «Гражданская война — война особая. Беспощадность и жестокость в ней не случайность, а закономерность». При этом маститый специалист по военной истории опять-таки уходит от ответа на невольно напрашивающийся вопрос: существуют ли такие войны, в которых жестокость и беспощадность к врагу является «случайностью».

Примечание:

* Это не мешает, впрочем, Волкогонову приписывать Троцкому «пренебрежительно-покровительственное отношение к русской культуре и истории». Когда же автор переходит к конкретизации этого тезиса, то оказывается, что такое «отношение» выражалось в «унизительных филиппиках Троцкого в адрес русской знати». «Ни согласиться, ни простить подобного русофобства нельзя» — негодует по этому поводу Волкогонов, отождествляя тем самым «русскую знать» с русской историей и культурой, а отвращение к ней — с «русофобией» (1: 356). Особый гнев нашего автора вызывает отношение Троцкого к последнему русскому царю, у которого Троцкий, по его словам, «не захотел замечать сильных сторон… невозмутимость в самых трагических ситуациях, мужество, державное достоинство и т. д.» (2: 266). И это пишется об исторической фигуре, к которой с нескрываемым презрением относились русские политики и историки даже правого толка (за исключением откровенных черносотенцев).

Смотри также:
Вадим Роговин

К началу страницы

МСВС ждет Ваших комментариев:



© Copyright 1999-2017,
World Socialist Web Site