World Socialist Web Site

НА МСВС

Эти и другие сообщения и аналитические обзоры доступны
на английском языке по адресу www.wsws.org

Новости и комментарии
Социальные вопросы
История
Культура
Наука и техника
Философия
Рабочая борьба
Переписка
Трибуна читателя
Четвертый Интернационал
Архив
Что такое МСВС?
Что такое МКЧИ?

Книги

Другие языки
Английский

Немецкий
Французский
Итальянский
Испанский
Индонезийский
Польский
Чешский
Португальский
Сербохорватский
Тамильский
Турецкий
Сингальский

 

МСВС : МСВС/Р : История : Вадим Роговин

Версия для распечатки

Из литературного наследия Вадима Роговина — Проблемы социального развития советского общества в Преданной революции

Вадим Роговин
29 мая 2002 г.

В основу данной статьи положен доклад В.З. Роговина на международной конференции «Преданная революция: 60 лет спустя», состоявшейся в Москве в ноябре 1996 года. Текст статьи опубликован в вышедшем недавно 7-м томе исторического исследования В. Роговина Была ли альтернатива? ( Конец означает начало , М., 2002, с. 374-388).

Само название Преданная революция указывает на главную тему книги, представлявшей итог многолетних размышлений о судьбах победоносной народной революции, устоявшей под натиском внешних и внутренних врагов, но преданной изнутри силами, формально выступавшими от ее имени.

В Преданной революции самые сложные теоретические проблемы излагаются в четкой и лаконичной манере, что делает ее доступной пониманию любого образованного человека. Тем не менее эта книга, как справедливо указывал И. Дойчер, является самой трудной работой Троцкого. Ее восприятие требует диалектического мышления, отвергающего плоские формально-логические конструкции и применение категорических законченных определений для характеристики динамичных и незавершенных исторических процессов.

Но для современного читателя это, пожалуй, не самая большая трудность. Может быть, еще более сложным для него будет столкновение с непререкаемостью коммунистических убеждений автора Преданной революции. Трагический опыт дважды преданного социализма пошатнул уверенность многих в осуществимости коммунистических идей. Хотя, строго говоря, этот опыт поставил под вопрос не сами эти идеи, их подлинный смысл, а средства, методы, пути их реализации. Но в обыденном сознании — и это психологически понятно — недоверие к средствам легко перемещается на цели. Чтобы противостоять этому сдвигу, не столько стихийному, сколько умело и настойчиво провоцируемому, необходимо воссоздать историю и самих коммунистических идей, и попыток их воплощения.

В решении этой задачи трудно переоценить значение Преданной революции. В своем анализе ее автор исходил из того, что термидор великой русской революции остался уже далеко позади. Смена установленного большевиками общественного режима бонапартистским абсолютизмом произошла не сразу, а несколькими этапами, посредством малых гражданских войн бюрократии против революционного авангарда.

Реконструируя и развивая — на основе анализа успехов и поражений социалистического строительства — марксистскую концепцию социализма, Троцкий основное внимание уделял тем специфическим особенностям развития советского общества, которые не были предвидены марксистскими теоретиками прошлого и творцами Октябрьской революции.

Троцкий подчеркивал, что к марксистской теории нельзя относиться фетишистски, она «не есть вексель, который можно в любой момент предъявить действительности ко взысканию» (1). Если новый исторический опыт обнаружил ошибки и пробелы теории, то ее следует пересмотреть, исправить ошибки и восполнить пробелы. Только на этом пути можно понять причины возникновения разительных противоречий между марксистской доктриной и советской действительностью.

Неоднократно возвращаясь к разоблачению сталинистского мифа о победе социализма в СССР, Троцкий называл основные критерии построения социализма: экономический (достижение более высокой производительности труда, чем в передовых капиталистических странах), социальный (достижение степени социального равенства, принципиально невозможной при капитализме) и политический (утверждение самоуправления трудящихся, непосредственного народовластия, представляющего более высокий тип политического устройства по сравнению с самыми демократическими буржуазно-парламентскими режимами).

Главным критерием как высшей, так и низшей фазы коммунизма Троцкий считал степень развития производительных сил. В связи с этим он высмеивал традиционные суждения буржуазных идеологов о принципиальной невозможности мотивации труда, не основанной на экономическом принуждении. «Материальной предпосылкой коммунизма должно явиться столь высокое развитие экономического могущества человека, когда производительный труд, переставая быть обузой и тяжестью, не нуждается ни в каком понукании, а распределение жизненных благ, имеющихся в постоянном изобилии, не требует — как ныне в любой зажиточной семье или в «приличном» пансионе — иного контроля, кроме контроля воспитания, привычки, общественного мнения. Нужна, говоря откровенно, изрядная доля тупоумия, чтобы считать такую, в конце концов, скромную перспективу «утопичной» (2).

Социализм или низшая фаза коммунизма — это такое общество, которое в силу недостаточно высокого развития хозяйства и культуры еще не способно обеспечить распределение по потребностям, но уже обладает развитыми производительными силами, достаточными для сужения сферы действия буржуазных норм труда и распределения и последовательного движения к полному социальному равенству — основному условию всестороннего развития всех членов общества.

При социализма должно постепенно ослабевать экономическое и тесно связанное с ним государственное принуждение — наследство классового общества, неспособного строить отношения человека к человеку иначе, как в форме экономических фетишей и ставящего на их охрану самый грозный фетиш — государство. О действительной победе социализма можно будет говорить лишь с того исторического момента, когда деньги начнут утрачивать свою магическую силу, а государство станет освобождаться от функций административного принуждения. Смертельный удар денежному фетишизму будет нанесен на той ступени общественного развития, когда рост общественного богатства отучит людей от скаредного отношения к каждой лишней минуте работы и от унизительного страха за размеры вознаграждения, когда деньги потеряют способность приносить счастье или повергать в прах.

Понимая, что наиболее трудной стадией построения социализма является первоначальная стадия, Троцкий уделил ей особое внимание. Он напоминал, что марксисты никогда не исчерпывали вопрос о победе социализма обобществлением средств производства. Юридические формы собственности приобретают разное социальное содержание в зависимости от степени развития производительных сил. Существующие в СССР формы собственности в сочетании с американской техникой во всех отраслях хозяйства позволили бы быстро достичь первой фазы коммунизма. Эти же формы собственности при отставании производительности труда в несколько раз от уровня, достигнутого передовыми капиталистическими странами, породили «переходный режим, судьба которого еще не взвешена окончательно историей» (3).

Низшей фазой коммунизма Маркс называл такое общество, которое должно возникнуть на основе обобществления производительных сил в самых передовых для своей эпохи капиталистических странах. Это определение явно не подходит к Советскому Союзу, который значительно отстает от ведущих стран капитализма в техническом и культурном отношении. Поэтому советское общество следует называть не социалистическим, а подготовительным к социализму или же промежуточным между капитализмом и социализмом.

Даже если бы в Советском Союзе не произошло бюрократического перерождения властных отношений, он должен был бы пройти через длительную переходную эпоху, предполагающую сохранение норм буржуазного права и рыночных отношений.

Успешное социалистическое строительство немыслимо без включения в плановую систему личной материальной заинтересованности производителей, которая может плодотворно проявиться лишь тогда, когда на ее службе «стоит привычное, надежное и гибкое орудие: деньги» (4). Поэтому государственный план должен представлять не закон или директиву, а рабочую гипотезу, которая постоянно корректируется на основе сигналов, поступающих со стороны рынка. Для такой корректировки необходима устойчивая денежная единица — единственное пригодное орудие воздействия населения на хозяйственные планы, прежде всего на количество и качество предметов потребления. «План не может опираться на одни умозрительные данные. Игра спроса и предложения остается для него еще на долгий период необходимой материальной основой и спасительным коррективом» (5).

При товарном хозяйстве производительность труда может измеряться не иначе, как себестоимостью и ценами на производимую продукцию. Цены должны выступать не административной, а экономической категорией, отражающей реальную себестоимость, то есть общественно необходимые затраты труда. Назначение же «устойчивых цен» государственной властью означает восстановление утопических воззрений эпохи военного коммунизма. Оно открывает дорогу денежной инфляции, которая в свою очередь неизбежно порождает кредитную инфляцию, ведет к замене реальных величин фиктивными и разъедает плановое хозяйство изнутри.

Необходимость сохранения рыночных отношений в обществе, строящем социализм, впервые получила развернутое обоснование в докладе Троцкого о промышленности на XII съезде партии (1923 год). В нем подчеркивалось, что создание экономических предпосылок для победы социализма (подъем производительных сил) достигается путем применения капиталистических методов оплаты труда по его индивидуальной производительности. Не только мелкотоварное сельское хозяйство, но и государственная промышленность нуждается в выработанных капитализмом методах хозяйственного расчета, учете себестоимости продукции, денежной оплате товаров, включая товар «рабочая сила».

Сохранение этих буржуазных норм организации труда и распределения приводит к тому, что государство в переходный период приобретает двойственный характер: социалистический, поскольку оно охраняет общественную собственность от попыток капиталистической реставрации, и буржуазный, поскольку оно охраняет распределение жизненных благ, основанное на капиталистическом мериле стоимости. Напоминая, что при характеристике второй функции переходного государства Маркс и Ленин называли его до известной степени «буржуазным» государством, хотя и без буржуазии, Троцкий замечал: «В этих словах нет ни похвалы, ни порицания; они просто называют вещи своим именем» (6).

Выполнение переходным государством буржуазной функции обусловлено тем, что рыночные отношения всегда порождают социальное расслоение, т.е. материальные преимущества меньшинства, требующие охраны принудительной силой государства. Методы административного принуждения, а вместе с ними и само государство будут отмирать по мере экономического подъема нового общества, позволяющего последовательно смягчать имущественное неравенство. Политическим следствием этого процесса должны стать укрепление внутренней сплоченности и консолидации общества и тем самым ликвидация социальных условий, благоприятствующих капиталистической реставрации.

Исходя из этих посылок, Троцкий формулировал следующую «социологическую теорему»: сила применяемого массами в рабочем государстве принуждения прямо пропорциональна силе эксплуататорских тенденций или опасности реставрации капитализма и обратно пропорциональна силе общественной солидарности и всеобщей преданности новому режиму.

Аналогично обстоит дело с бюрократизмом, рост которого прямо пропорционален степени развития имущественных привилегий меньшинства и обратно пропорционален степени достигнутой обществом социальной гармонии. Если бы после окончания гражданской войны, подавившей стремление эксплуататорских классов вернуть утраченное ими экономическое и политическое господство, демократические Советы сохранили бы «свою первоначальную силу и независимость, но оставались бы вынуждены в то же время прибегать к репрессиям и принуждениям в объеме первых лет (революции — В.Р.), это обстоятельство могло бы уже само по себе возбуждать серьезное беспокойство» (7).

Однако предвидение теоретиков и строителей СССР, что «насквозь прозрачная и гибкая система Советов позволит государству мирно преобразовываться, растворяться и отмирать в соответствии с этапами экономической и культурной эволюции общества», не оправдалось. «Жизнь... и на этот раз оказалась сложнее, чем рассчитывала теория» (8).

Вместо ожидавшегося ослабления государственного принуждения и ликвидации бюрократического «паразита» произошло укрепление позиций бюрократии и превращение бюрократизма, первоначально представлявшегося пережитком прошлого, в систему управления. Вместо сбрасывания обществом «смирительной рубашки государства» и прежде всего такой его крайней формы, как диктатура, государство Советов — «трудно даже обнять мыслью этот контраст! — приняло тоталитарно-бюрократический характер» (9).

Для объяснения причин такой кардинальной деформации советского государства Троцкий концентрировал внимание на объективных противоречиях строительства социализма в отсталой и изолированной стране, которые использовал сталинизм, представлявший собой грандиозную бюрократическую реакцию на Октябрьскую революцию.

Отмиранию государства и даже его освобождению от бюрократического паразита препятствовали не психологические пережитки прошлого и не сопротивление старых господствующих классов, как гласила чисто полицейская доктрина Сталина, а «неизмеримо более могущественные факторы, как материальная скудость, культурная отсталость и вытекающее отсюда господство «буржуазного права» в той области, которая непосредственно и острее всего захватывает каждого человека: в области обеспечения личного существования» (10).

Эти факторы не нашли отражения в ленинском прогнозе о перерастании диктатуры пролетариата в «полугосударство». Ленин не успел сделать всех необходимых выводов из объективных противоречий рабочего государства, которое на протяжении определенного времени не получает поддержки со стороны пролетарских революций в других странах. Разработанная под его руководством и принятая в 1919 году Программа партии указывала, что режим пролетарской диктатуры перестает быть государством в старом смысле слова, то есть аппаратом по удержанию в повиновении большинства народа. Однако она объясняла обнаружившиеся уже в первые годы революции проявления бюрократизма лишь непривычкой масс к участию в управлении и специфическими трудностями, связанными с гражданской войной.

Однако вскоре за этими непосредственными трудностями обнаружились трудности более глубокого, социально-экономического характера. Неуклонное сужение сферы государственного принуждения предполагало наличие в обществе хотя бы относительного материального достатка. Но именно это необходимое условие смягчения социальных противоречий и конфликтов в молодой Советской республике отсутствовало.

Опыт развития Советского государства обнаружил то, чего не сумела с достаточной ясностью предвидеть теория. Если его первой функции — ограждению социальных завоеваний революции от попыток капиталистической реставрации — вполне отвечало государство вооруженных рабочих, то для реализации второй функции — регулирования и охраны неравенства в области распределения и потребления — оказалось необходимым наличие особой социальной группировки — бюрократии, представляющей собой буржуазный орган даже в подлинно рабочем государстве, не подвергшемся перерождению.

Власть демократических Советов выступала помехой созданию материальных преимуществ для социальных групп, наиболее нужных для обороны, развития науки, промышленности, культуры и т.д. Охранять преимущества меньшинства не склонны те, кто этих преимуществ лишены, — в данном случае рабочие и крестьянские массы, объединенные в Советы. Эту функцию взяла на себя бюрократия, превратившая властвование в свою специальность и ставшая «могущественной кастой специалистов по распределению», обособившейся и выросшей на «совсем не «социалистической» операции — отнять у десяти и дать одному» (11).

Чем беднее общество, вышедшее из революции, тем с большей силой должна возрождаться в нем борьба за необходимые предметы потребления и тем более сурово должен действовать «закон» железной необходимости выделять и поддерживать привилегированное меньшинство. В этих условиях к экономическому фактору, диктующему использование капиталистических методов оплаты труда, прибавляется политический фактор в лице самой бюрократии, социальный спрос на которую «возникает во всех тех положениях, когда налицо имеются острые антагонизмы, которые требуется «смягчать», «улаживать», «регулировать» (всегда в интересах привилегированных и имущих и всегда к выгоде самой бюрократии)» (12). Будучи по своей социальной природе охранительницей неравенства и материальных преимуществ меньшинства, бюрократия «снимает, разумеется, сливки для себя самой. Кто распределяет блага, тот никогда еще не обделял себя. Так из социальной нужды вырастает орган, который далеко перерастает общественно необходимую функцию, становится самостоятельным фактором и вместе с тем источником великих опасностей для всего общественного организма» (13).

Гипертрофированно развив вторую функцию государства («сторож неравенства»), бюрократия превратилась в «чудовищное и все растущее социальное извращение, становящееся, в свою очередь, источником злокачественных болячек общества» (14). Разрешив собственный «социальный вопрос» и оказавшись вполне удовлетворенной существующими социальными отношениями, она стала мощной преградой на пути социалистического развития общества, то есть его движения к народовластию и социальному равенству.

Такая эволюция общественного режима в СССР не была фатально предопределенной. Уже на первых этапах бюрократически-термидорианского перерождения советского общества левая оппозиция выдвигала социалистическую альтернативу этому процессу, предполагавшую в первую очередь ликвидацию власти бюрократического аппарата над партией, советами и профсоюзами. Эта альтернатива оказалась отброшенной в ходе ожесточенной внутрипартийной борьбы. Для обеспечения победы в этой борьбе правящая фракция вступила в негласный социальный союз с новой буржуазией города и деревни, выраставшей в условиях нэпа. Однако очень скоро она столкнулась с сопротивлением кулака, который, вопреки прогнозам ее идеологов, не захотел эволюционно «врастать в социализм». Доведя своей ошибочной политикой социальные противоречия до остроты антагонизмов, бюрократия оказалась вынужденной вступить в борьбу с кулаком, которая вылилась в многолетнюю конвульсивную войну с большинством крестьянства.

Победив кулака, бюрократия не проявила готовности самой врастать в социализм, то есть отказаться от своих привилегий и господствующих политических позиций в обществе. Захват ею всей полноты власти в стране, где средства производства принадлежат государству, породил новые, никогда еще не встречавшиеся в истории социальные отношения, позволяющие ей присваивать себе львиную долю национального дохода.

Троцкий подчеркивал, что упрочение и легализация этих отношений способны привести к полной ликвидации социальных завоеваний Октябрьской революции; но пока (т.е. ко времени написания Преданной революции) данный процесс далек от своего завершения. Будучи лишенной классовых основ своего господства, бюрократия вынуждена поддерживать плановое хозяйство, ликвидация которого отбросила бы СССР на десятки лет назад.

Эта прогрессивная сторона деятельности бюрократии, которая проявляется в период переноса в СССР капиталистической техники, будет все больше утрачиваться по мере экономического роста страны. «Строить гигантские заводы по готовым западным образцам можно и по бюрократической команде, правда, втридорога. Но чем дальше, тем больше хозяйство упирается в проблему качества, которое ускользает от бюрократии, как тень. Советская продукция как бы отмечена серым клеймом безразличия. В условиях национализированного хозяйства качество предполагает демократию производителей и потребителей, свободу критики и инициативы, т.е. условия, не совместимые с тоталитарным режимом страха, лжи и лести» (15).

Наступление сталинского неонэпа не смягчило, а обострило противоречия советского общества. Бюрократия отказалась от сопутствовавших насильственной коллективизации захватов личного имущества и даже стала поощрять личное накопление как стимул заинтересованности в результатах труда. Вместе с тем провозглашенная в новой конституции «охрана личной собственности» служит в первую очередь тому, чтобы легализовать «особняк бюрократа, его дачу, его автомобиль и все прочие «предметы личного потребления и удобства», которые он присвоил себе на основе «социалистического» принципа: «от каждого — по способностям, каждому — по труду» (16).

В динамике хозяйственного подъема, достаточной для возникновения более высоких потребностей у всех, но совершенно недостаточной для их удовлетворения, заложено пробуждение мелкобуржуазных стяжательских аппетитов. Их взрывчатая сила проявляется не только в среде относительно немногочисленных единоличников и кустарей, но и во всех других социальных группах, пронизывает все хозяйство страны и выражается в стремлении «как можно меньше дать обществу и как можно больше получить от него» (17). В свою очередь государство, находящееся, с точки зрения официально декларируемых социальных целей (изобилие, равенство, всестороннее развитие личности и ее высокая культурная дисциплина, «гораздо ближе к отсталому капитализму, чем к коммунизму», стремится «выжать из каждого как можно больше и дать ему в обмен как можно меньше» (18).

Отмечая незавершенность или даже зачаточный характер всех этих процессов, Троцкий отвергал доктринерские требования дать советскому обществу законченное определение типа «социализм», «государственный капитализм» и т.п. Он подчеркивал, что принятие любой подобной категорической формулы будет означать теоретическое насилие над динамичной общественной формацией, которая не имеет прецедентов в истории и аналогов в современном мире.

Исходя из анализа основных тенденций советского общества, Троцкий строил прогноз его дальнейшего развития, сводящийся в конечном счете к двум вариантам решения основного противоречия переходной экономики: между общественными формами собственности и буржуазными нормами распределения. Это противоречие «не может нарастать без конца. Либо буржуазные нормы должны будут в том или ином виде распространиться и на средства производства, либо, наоборот, нормы распределения должны будут прийти в соответствие с социалистической собственностью» (19). Если имущественное неравенство будет расти и дальше, то буржуазные нормы распределения, уже давно переросшие все пределы, допустимые в обществе, которое строит социализм, разрушат социальную дисциплину планового хозяйства, а следовательно — и государственно-колхозную собственность [Здесь и далее мы рассматриваем прогнозы, содержащиеся не только в Преданной революции, но и в других работах Троцкого — В.Р.].

Вероятность реализации этого, условно говоря, «контрреволюционного» варианта возрастает в силу того, что социальные завоевания Октябрьской революции охраняются не самими трудящимися массами, а бюрократией — сторожем «нечестным, наглым и ненадежным». Она выполняет эту общественно необходимую функцию с чудовищными издержками, чреватыми взрывом всей системы, который может полностью смести все результаты революции. При возникновении такого социального взрыва «административный нажим не мог бы спасти положения уже по тому одному, что бюрократический аппарат первый стал бы жертвой прорвавшихся противоречий и центробежных тенденций». Его полярные фланги неизбежно распределились бы по разные стороны баррикад. С этого момента «партийная традиция — у одних, страх перед нею — у других перестанут связывать официальную партию воедино» (20).

Лишь после такого социального взрыва окончательно решится вопрос о судьбе СССР, сводящийся к альтернативе: возрождение социалистической революции на более высоких основах либо реставрация капиталистического строя. В политическом плане эта альтернатива сводится к тому, «чиновник ли съест рабочее государство или же рабочий класс справится с чиновником» (21).

Правление бюрократии во многих отношениях подготавливает реставрацию капиталистических отношений. Во-первых, бюрократия, желая сохранить репутацию своей непогрешимости, отождествляет собственную слепоту, свои ошибки и преступления с социализмом и тем самым «опорочивает социализм в глазах рабочих и особенно крестьян. Она как бы сознательно стремится заставить массы искать выхода вне социализма» (22).

Во-вторых, бюрократия своим некомпетентным управлением расточает огромную часть национального богатства и тем самым превращается в величайший тормоз развития производительных сил. «Дальнейшее беспрепятственное развитие бюрократизма должно было бы неизбежно привести к приостановке экономического и культурного роста, к грозному социальному кризису и к откату всего общества назад» (23).

В-третьих, присваивая себе львиную часть национального дохода, бюрократия обрекает массы на жалкие условия существования, вызывает их все более острое недовольство и расшатывает моральные скрепы советского общества.

В-четвертых, повышение социальной роли бюрократии «в форме командования», удушение ею партии, Советов и профсоюзов привело к атомизации трудящихся, которые оказались лишены политических ресурсов в виде демократических институтов и процедур, необходимых для относительно безболезненного разрешения социальных антагонизмов.

Если эти антагонизмы, накапливающиеся под прессом репрессивного давления, вырвутся наружу, они откроют дорогу стихийно-разрушительным силам в экономике. «Социалистическое государство рухнет, уступив место капиталистическому режиму, вернее, капиталистическому хаосу» (24).

Троцкий считал не исключенным, что такой социальный переворот, выделяющий новый имущий класс на развалинах взорванной общественной собственности и планового хозяйства, будет осуществлен самой бюрократией, которая перестанет довольствоваться привилегиями в сфере потребления и попытается оформиться во владельцев или акционеров предприятий и концернов, экономически экспроприирующих государство. Если же такой переворот будет осуществлен открыто буржуазной партией, то «она нашла бы немало готовых слуг среди нынешних бюрократов, администраторов, техников, директоров, партийных секретарей, вообще привилегированных верхов» (25). Одним из предвестников такой эволюции бюрократии и возможным каналом реставрации Троцкий считал восстановление права наследования. Бюрократия «чувствует собственное господство неполным, незавершенным без возможности завещать свои материальные привилегии потомству. Вопрос наследственного права ведет к вопросу о дальнейшем расширении рамок частной собственности » (26).

Оценивая перспективы развития СССР по пути буржуазной реставрации, Троцкий подчеркивал, что русский капитализм второго издания не сможет стать простым продолжением дореволюционного капитализма. В силу разделения мирового рынка между передовыми капиталистическими странами и гигантски возросшей роли мирового финансового капитала возможен лишь откат России к капитализму с компрадорской буржуазией насыщенному такими противоречиями, которые исключают возможность его прогрессивного развития. «Русский капитализм мог бы быть теперь только кабально-колониальным капитализмом азиатского образца... Реставрация буржуазной России означала бы для «настоящих», «серьезных» реставраторов не что иное, как возможность колониальной эксплуатации России извне». Поэтому советский режим, «помимо открываемых им социалистических перспектив, есть единственно мыслимый для России в нынешних мировых условиях режим национальной независимости » (27).

О судьбе прогнозов Троцкого можно сказать то, что он сам говорил о судьбе прогнозов Энгельса, которые нередко опережали «действительный ход дальнейшего развития». «Мыслимы ли, однако, вообще исторические прогнозы, — замечал в этой связи Троцкий, — которые, по французскому выражению, не сжигали бы некоторые посредствующие этапы?

В последнем счете Энгельс всегда прав. То, что он в письмах Вишневецкой говорит о развитии Англии и Соед. Штатов, полностью подтвердилось только в послевоенную эпоху, 40-50 лет спустя, но зато как подтвердилось!.. Какой нужно иметь медный лоб всем этим Кейнсам, чтоб объявлять прогнозы марксизма опровергнутыми?» (28).

Если бы крупномасштабные исторические прогнозы обладали способностью реализовываться точно в тех формах или в те сроки, которые предполагались их авторами, то они походили бы на то, что религиозные люди называют пророчеством, а сама история носила бы мистический характер. Сила научного прогноза состоит в том, что он правильно предугадывает основные тенденции исторического развития, неизбежно модифицируемые множеством исторических, в том числе случайных, обстоятельств, которые даже самый великий ум не может предвидеть во всей их конкретности.

Подобно прогнозам Энгельса, «контрреволюционный» вариант прогноза Троцкого реализовался с полувековым запозданием, о зато с поразительной точностью. Не предвидевший некоторые посредствующие этапы, обусловившие наступление капиталистической реставрации, Троцкий чрезвычайно достоверно обрисовал первое этапы самого этого процесса, который и сегодня, после двенадцати лет горбачевской «перестройки» и ельцинских «реформ», еще крайне далек от своего завершения.

Отнюдь не исключено, что этот процесс будет повернут вспять теми тенденциями, которые были описаны в альтернативном варианте прогноза Троцкого, предполагавшем победу «дополнительной» социальной революции, которая произойдет под знаменем борьбы против социального неравенства и политического бесправия масс. Подобно тому, как французская буржуазия «дополнила» революцию 1789-1793 годов политическими революциями 1830 и 1848 годов, которые не нарушали экономических основ общества, так и советский рабочий класс мог бы дополнить Октябрьскую революцию политической революцией, при которой будут сохранены и наполнены подлинно социалистическим содержанием основы экономического уклада или социальный фундамент, установленный Октябрьской революцией. Если бюрократия будет низвергнута слева, то ее место займет советская демократия. «Национализированное хозяйство будет сохранено и преобразовано в интересах народа. Развитие в сторону социализма получит новый могущественный толчок» (29).

Основную задачу Преданной революции Троцкий видел в том, чтобы представить в ней программу социалистического возрождения советского общества, которое должно начаться с восстановления свободы критики, выборов, собраний, печати и профессиональных союзов. Это даст возможность перенести советскую демократию в область хозяйства, что позволит освободить общество от огромных накладных расходов, вызываемых бесконечными бюрократическими ошибками и зигзагами.

Новая социалистическая власть должна будет ограничить буржуазные нормы распределения пределами строгой экономической необходимости, чтобы в дальнейшем, по мере роста общественного богатства, заменять их «поравнением» населения в относительном достатке, а затем — во все более полном благосостоянии. Не ставя задачей предугадывать конкретные формы перехода к социальному равенству, Троцкий описывал динамику социалистического распределения следующим образом. Предлагая для наглядности перевести социально-экономические отношения при социализме на биржевой язык, он писал, что в таком случае «граждан можно представить как участников акционерного предприятия, в собственности которого находятся богатства страны. Общенародный характер собственности предполагает распределение «акций» поровну и, следовательно, право на одинаковую долю дивиденда для всех «акционеров»... Теоретически доход каждого гражданина слагается, таким образом, из двух частей, a+b, т.е. дивиденд плюс заработная плата. Чем выше техника, чем совершеннее организация хозяйства, тем большее место занимает a по сравнению с b, тем меньшее влияние на жизненный уровень оказывают индивидуальные различия труда» (30).

Такой путь развития перераспределительных отношений не был испробован ни в одной из стран, именовавшихся социалистическими. Во всех них, развивавшихся по советской модели, возникли новые системы неравенства и привилегий и производный от них рост бюрократизма. Этим определялась динамика нарастания социальных и политических антагонизмов, которые привели в конечном счете к крушению общественных режимов в большинстве стран с бюрократически деформированной национализированной собственностью и плановым хозяйством.

Примечания:

1. Троцкий Л.Д., Преданная революция, М., 1991, с. 93.
2. Там же, с. 41-42.
3. Там же, с. 54.
4. Там же, с. 60.
5. Там же, с. 23.
6. Там же, с. 48.
7. Там же, с. 91.
8. Там же, с. 239.
9. Там же, с. 92.
10. Там же, с. 50.
11. Там же, с. 53.
12. Там же, с. 45.
13. Там же, с. 96.
14. Там же, с. 196.
15. Там же, с. 228.
16. Там же, с. 216.
17. Там же, с. 195.
18. Там же, с. 214.
19. Там же, с. 202-203.
20. Бюллетень оппозиции, 1931, № 20, с. 9, 10.
21. Троцкий Л.Д., Преданная революция, с. 236.
22. Бюллетень оппозиции, 1933. № 33, с. 4.
23. Бюллетень оппозиции, 1933. № 36-37, с. 8.
24. Бюллетень оппозиции, 1933. № 36-37, с. 9.
25. Троцкий Л.Д., Преданная революция, с. 209.
26. Бюллетень оппозиции, 1937. № 54-55, с. 50.
27. Бюллетень оппозиции, 1930. № 11, с. 4.
28. Троцкий Л.Д., Дневники и письма, с. 84-85.
29. Бюллетень оппозиции, 1937. № 62-63, с. 6.
30. Троцкий Л.Д., Преданная революция, с. 199.

Смотри также:
Вадим Роговин

К началу страницы

МСВС ждет Ваших комментариев:



© Copyright 1999-2017,
World Socialist Web Site