World Socialist Web Site

НА МСВС

Эти и другие сообщения и аналитические обзоры доступны
на английском языке по адресу www.wsws.org

Новости и комментарии
Социальные вопросы
История
Культура
Наука и техника
Философия
Рабочая борьба
Переписка
Трибуна читателя
Четвертый Интернационал
Архив
Что такое МСВС?
Что такое МКЧИ?

Книги

Другие языки
Английский

Немецкий
Французский
Итальянский
Испанский
Индонезийский
Польский
Чешский
Португальский
Сербохорватский
Тамильский
Турецкий
Сингальский

 

МСВС : МСВС/Р : Культура

Версия для распечатки

"Каждый мой рассказ - это пощечина сталинизму": Заметки о прозе Варлама Шаламова

Юлия Дененберг
15 апреля 2000 г.

Варлам Шаламов - один из самых великих русских писателей 20-го столетия, человек несгибаемого мужества и ясного, пронзительного ума. Он оставил после себя поразительное по глубине и художественности наследие - Колымские рассказы, рисующие безжалостно правдивую и пронзительную картину жизни и человеческих судеб в сталинском ГУЛАГе.

Трагическая судьба В. Шаламова подготовила его к тому, чтобы стать автором Колымских рассказов. Родился он в Вологде, в семье священника, 5 июня 1907 года. В 1924 году приехал в Москву и поступил в МГУ на факультет права. Атмосфера 20-х годов целиком захватила молодого Шаламова. Он посещал литературные кружки, входил в "Молодой ЛЕФ" О. Брика и, по его собственным воспоминаниям, не только много читал, писал стихи, но и интересовался политикой:

"Проблемы мировой революции меня занимали... Я был участником огромной проигранной битвы за действительное обновление жизни..." (1). Вскоре Шаламов устанавливает связь с троцкистской оппозицией и начинает вести нелегальную работу.

В 1927 году он участвовал в демонстрации оппозиции к 10-летию Октября под лозунгами "Долой Сталина!", "Выполним завещание Ленина!".

19 февраля 1929 года Шаламов был арестован в одной из подпольных типографий Москвы за распространение отпечатанного подпольно Завещания Ленина и осужден на 3 года лагерей как "социально опасный элемент" с отбыванием заключения на Северном Урале.

В 1932 году он вернулся в Москву и вплоть до 1937 работал в различных московских журналах. В 1936 году журналом Октябрь был опубликован первый рассказ Шаламова "Три смерти доктора Аустино".

12 января 1937 года вновь последовал арест и осуждение за "контрреволюционную троцкистскую деятельность" на 5 лет заключения в лагерях с использованием на тяжелых физических работах.

Так и началась колымская эпопея. Магадан, золотые забои прииска "Партизан", затем - Магаданская пересылка, земляные работы, работы в угольном забое Аркагалы, штрафной прииск. В мае 1943 года - новый арест и осуждение на новый срок - 10 лет за "антисоветскую агитацию". В частности, за то, что он назвал И. Бунина русским классиком. И новый круг ада: карцер, работы в шахте прииска "Спокойный", снова арест по доносу в 1944 году, в 1945 году - неудачный побег и вновь штрафной прииск.

Меня простит за аналогии

Любой, кто знает жизнь мою,

Почерпнутые в зоологии

И у рассудка на краю.

На Колыме Шаламов начинает писать стихи, образовавшие в дальнейшем сборник Колымские тетради. Это было почти невероятно: Колыма и стихи - вещи несовместимые, но и сам Шаламов - личность незаурядная, своеобразная. Для него стихи стали знаком возвращения к жизни, реальным доказательством возможности этого возвращения. Дело в том, что весной 1946 года ему удалось окончить фельдшерские курсы, которые были прочно закрыты для заключенных с буквой "Т" ("троцкист") в личном деле. Помогла случайность, и Шаламов устроился на работу в хирургическом отделении больницы для заключенных. Это и спасло ему жизнь, помогло дотянуть до конца срока в октябре 1951 года. В сталинском ГУЛАГе он провел в общей сложности 20 лет.

Лишь в 1953 году Шаламов смог вернуться в Москву, тяжело больной, потерявший семью, с 17 годами лагерей за плечами. Уже в 1954 году началась работа над Колымскими рассказами, а в июне 1956 года Шаламов был реабилитирован за отсутствием состава преступления. Несмотря на публикацию стихов и издание Колымских рассказов в Лондоне, Париже, Нью-Йорке, у себя на родине писатель, особенно в последние годы своей жизни, оставался одиноким и заброшенным. В конце его ждали дом для престарелых и смерть в "психушке", куда он был насильно перевезен, чтобы на следующий день, 17 января 1982 года, умереть от воспаления легких.

При жизни Варлама Шаламова не было напечатано на родине ни одного из его рассказов о сталинских лагерях.

Энциклопедия лагерной жизни

Конечно, сухие, пусть даже и впечатляющие факты и цифры, не могут передать всей муки искореженной человеческой жизни, выразить всей меры непосильного для человека страдания. Но уже сам человек, вместивший в себя столько горя и отчаяния, может быть суровым приговором сталинскому режиму.

Шаламов стал не только приговором. Он оставил бесценное свидетельство о "хождении по мукам" миллионов таких же безвинных, расстрелянных, замученных, погибших от голода и истощения, от запредельно тяжкого рабского труда в сталинских лагерях уничтожения. Его рассказы производят неизгладимое, переворачивающее душу наизнанку впечатление. Ради этой цели и стремился он выжить в нечеловеческих условиях, когда жизнь, казалось, потеряла всякий смысл. "Я хочу только все запомнить, запомнить и описать", - говорит герой рассказа "Букинист". И это, пожалуй, главное. Но что стоит за этим "запомнить и описать"? Это значит художественно исследовать страшную тему на основе неопровержимых фактов.

Колымские рассказы стали для Шаламова попыткой поставить и решить самые важные нравственные вопросы времени, вопросы, которые просто не могут быть разрешены на ином материале. Это, прежде всего, вопрос о правомерности борьбы человека с государственной машиной, о возможности активно влиять на свою судьбу, о путях сохранения человеческого достоинства в нечеловеческих условиях.

Трудно даже представить, какого душевного напряжения стоили Шаламову эти рассказы. Он как бы многократно заново вызывал к жизни призраки жертв и палачей. Художественно-конкретные, документальные рассказы Шаламова напоены мощной философской мыслью, которая придает им особую интеллектуальную емкость. Эту мысль невозможно запереть в барак. Ее духовное пространство составляет все человеческое бытие.

Удивительным качеством Колымских рассказов является их композиционная целостность при кажущейся на первый взгляд несвязности сюжетов. Колымская эпопея состоит их 6 книг, первая из которых так и называется - Колымские рассказы, а к ней примыкают книги Левый берег, Артист лопаты, Очерки преступного мира, Воскрешение лиственницы, Перчатка, или КР-2.

Книга Колымские рассказы состоит из 33 рассказов, стоящих в строго определенном, но не хронологическом порядке. Этот порядок позволяет увидеть сталинские лагеря как живой организм, со своей историей и развитием. И в этом смысле Колымские рассказы представляют собой не что иное, как роман в новеллах, несмотря на многочисленные заявления самого автора о смерти в ХХ веке романа как литературного жанра.

Рассказ ведется постоянно от третьего лица, но главный герой большинства рассказов, выступая под разными фамилиями (Андреев, Голубев, Крист), предельно близок к автору. Его кровная причастность к описываемым событиям, исповедальный характер повествования ощущается везде.

Если читать Колымские рассказы не по отдельности, а целиком, как роман, они производят наиболее сильное впечатление. Они показывают кошмар нечеловеческих условий так, как его только и можно показать - без нагнетания чувствительности, без психологических изысков, без лишних слов, без стремления поразить читателя, сурово, лаконично и точно. Но лаконизм этот - спрессованный до предела гнев и боль автора. Эффект воздействия этой прозы - в контрасте спокойствия автора, его неспешного, спокойного по форме повествования и взрывного, сжигающего содержания.

Образ лагеря в рассказах Шаламова - это, на первый взгляд, образ абсолютного зла. Постоянно приходящая на ум метафора ада подразумевает не только нечеловеческие муки заключенных, но и другое: ад - это царство мертвых. В рассказах Шаламова, попав в ледяное царство Колымы, увлекаемый этим новым Вергилием, следуешь за ним почти машинально и не можешь остановиться, пока не дойдешь до конца.

Один из рассказов, "Надгробное слово", так и начинается: "Все умерли..." Писатель по очереди воскрешает в памяти тех, с кем встречался и кого пережил в лагерях: своего товарища, расстрелянного за невыполнение плана его участком, французского коммуниста, которого бригадир убил одним ударом кулака, своего однокурсника, с которым встретились через 10 лет в камере Бутырской тюрьмы... Смерть каждого из них выглядит как нечто неизбежное, будничное, обыденное. Смерть - это не самое страшное - вот, что поражает больше всего. Чаще она не трагедия, а спасение от мук, если это своя смерть, или возможность извлечь какую-либо выгоду, если чужая. В другом рассказе с леденящим душу спокойствием автор рассказывает, как два лагерника выкапывают из промерзшей земли только что захороненный труп, радуясь своей удаче - белье мертвого они завтра променяют на хлеб и табак ("Ночь").

Немыслимый голод - самое сильное из всех колымских чувств. Но и еда превращается лишь в утилитарный процесс поддержания жизни. Все заключенные едят очень быстро, боясь лишиться и без того скудного пайка, едят без ложек, через борт тарелки, лочиста вылизывая языком ее дно. В этих условиях человек дичает. Один юноша ел мясо человеческих трупов из морга, вырубая куски человечины, "не жирные, конечно" ("Домино").

Быт заключенных - еще один круг колымского ада. Подобия жилищ - огромные бараки с многоэтажными нарами, вмещающими по 500-600 человек, матрасы, набитые только сухими ветками, одеяла с серыми буквами "ноги", полная антисанитария, болезни - дистрофия, пеллагра, цинга, - которые вовсе не являются поводом для госпитализации...

Так шаг за шагом читатель все больше узнает и становится свидетелем обесценивания человеческого существования, обесценивания личности, полной девальвации понятий о добре и зле. Тема растления души человека становится лейтмотивом для автора Колымских рассказов. Он считал ее одной из самых важных и сложных для писателя: "Вот главная тема времени - растление, которое Сталин внес в души людей" (2).

"Все человеческие чувства - любовь, дружба, зависть, человеколюбие, милосердие, жажда славы, честность - ушли от нас с тем мясом, которого мы лишились за время своего продолжительного голодания.... У нас не было гордости, себялюбия, самолюбия, а ревность и страсть казались нам марсианскими понятиями и притом пустяками. Гораздо важнее было наловчиться зимой на морозе застегивать штаны - взрослые мужчины плакали, подчас не умея это сделать. Мы понимали, что смерть нисколько не хуже, чем жизнь, и не боялись ни той, ни другой" ("Сухим пайком") (3).

Так постепенно раскрывается одна из самых страшных лагерных трагедий - трагедия расчеловечивания, которая начинается с физических мук и приводит, в конечном счете, к разложению личности еще до ее физической гибели.

Еще одна важная особенность рассказов Шаламова связана с тем, что ГУЛАГ рассматривается им как точная социально-психологическая модель тоталитарного, сталинского общества: "...Лагерь - не противопоставление ада раю, а слепок нашей жизни... Лагерь ... мироподобен. В нем нет ничего, чего не было бы на воле, в его устройстве, социальном и духовном" (4).

По лагерю можно изучать черты современного сталинского общества, здесь его черты выступают в наиболее острой, законченной форме. То, что на воле не очень заметно, в лагере проявляется предельно резко. Это сходство явственно видно прежде всего в структуре и социальных слоях лагерного общества, где самое высокое положение занимает лагерное начальство: начальники, конвоиры, бригадиры, повара, врачи. К ним примыкают "воры в законе", блатные, которые стоят над всеми законами и имеют множество привилегий. Затем следуют "бытовики" - осужденные за убийства, кражи, служебные преступления. Самый бесправный слой - это "враги народа" - политические заключенные, осужденные по 58-ой статье. И уже среди них самые презираемые - осужденные по 58 статье с литерой "Т" - за "контрреволюционную троцкистскую деятельность" (КРТД). С такой буквой в личном деле выжить в лагере было практически невозможно.

Другая яркая черта, роднящая лагерь с вольным миром - безнаказанность власть имущих. Картины их зверств - почти сюрреалистические. Они обворовывают, калечат и убивают заключенных, берут взятки, совершают подлоги. Им разрешены любые жестокости, особенно в отношении слабых, тех, кто болен, кто не выполняет норму.

Чаще всего те из заключенных, которые пережили жестокость и несправедливость представителей начальства, впоследствии сами становятся палачами, немедленно развращаясь данной им властью.

В рассказе "Артист лопаты" молодой интеллигент Косточкин, знающий четыре языка, пробился в бригадиры. Он заставляет работать на износ подчиненного, пообещав ему премию, но, получив деньги, избивает его, забирает деньги себе, гордо провозглашая, что он борется с фашистами - троцкистами. Казалось бы, история обычная, но тут появляется бригадир блатарей и отнимает деньги у самого Косточкина, теперь уже без каких-либо объяснений. Такова логика взаимоотношений этих трех слоев лагерного общества. Бригадир - "король" для заключенных и жалкий слуга для блатарей...

Цикл рассказов, где Шаламов обобщает свои наблюдения над уголовниками, образуют Очерки преступного мира, которые примыкают к Колымским рассказам.

Шаламову пришлось близко узнать уголовный мир в лагере, досконально изучить его, не сближаясь с ним ни на йоту. Это было одним из его главных принципов в лагерях, несмотря на любые трудности. Подобное сближение он считал одним из кратчайших путей к растлению личности. Самое страшное в блатарях - это беспредельная наглость, отсутствие всякой морали, нежелание считаться с кем-либо, кроме себя, полное равнодушие к чужой жизни, легкость на расправу. Уже это ставит их в господствующее положение над всеми остальными заключенными. К тому же сталинский режим, определив уголовников как "социально близких", "друзей народа", сознательно натравливал их на "врагов народа", политических, поощряя тем самым внутрилагерный террор и сознательно опираясь на уголовников в борьбе с "троцкистами".

Так вскрывается прямое родство уголовного мира с системой власти, созданной Сталиным. Такое положение дел не изменила даже смерть самого Сталина. Весной 1953 года амнистия, проведенная Берией, освободила только рецидивистов-угловников, но ни один человек не смог выйти за пределы лагеря, если он был осужден по 58-ой статье за политические преступления. "Все уголовники по амнистии Берии были освобождены с восстановлением во всех правах. В них правительство видело истинных друзей, надежную опору" ("Рива-Роччи").

Таков был главный вывод из амнистии Берии. Берия принимал сталинскую эстафету.

"Без отчетливого понимания сущности преступного мира нельзя понять лагеря", - поэтому так много писал и думал об этом Шаламов (6).

* * *

После голода самое тяжелое и невыносимое - это лагерный труд - "дело чести, дело славы, дело доблести и геройства". Плакаты с этим лицемерным афоризмом висели чуть ли не в каждом лагере. Но что это был за труд? Принудительный, рабский, когда заключенного постоянно избивают дневальные, нарядчики, старосты, конвоиры, бригадиры, когда дни отдыха бывают только раз в месяц по произволу начальства, когда приходится работать на любом морозе без рукавиц и валенок, которые заменяют портянки, сшитые из брюк и телогреек. У большинства заключенных руки почти сразу отмораживаются и скрючиваются по форме черенка лопаты. Самый страшный труд - в золотом забое. Золото и смерть стали на Колыме синонимами.

Вот такой труд Шаламов ненавидел до глубины души. Все лучшие герои его рассказов никогда не ищут спасения в лагерном труде. Он не может быть честным, так как формирует рабскую психологию. Об этом говорит один из героев рассказа "Сухим пайком": "К честному труду в лагере призывают подлецы и те, которые нас бьют, калечат, съедают нашу пищу и заставляют работать живые скелеты - до самой смерти. Это выгодно им - этот "честный" труд. Они верят в его возможность еще меньше, чем мы" (7).

Шаламов показывает, как человек не спасается трудом, а наоборот, всеми силами стремится от него уклониться и лишь в этом - спасение. Для героя рассказа "Дождь" самая большая мечта сломать ногу и стать пожизненным инвалидом. Нередки были случаи, когда заключенные с помощью взрывчатки лишали себя рук и ног. Герой рассказа "Кусок мяса" Голубев, чтобы продлить время пребывания в больнице и избежать таким образом каторжного труда на золотом прииске, инсценирует приступ аппендицита, и здоровый кусок мяса, вырезанный у него, спасает ему жизнь. Уже придя в себя после операции, счастливый Голубев обнаруживает, что можно пойти еще дальше и бороться с заживлением раны, расчесывая ее по ночам и подсыпая туда пыль и грязь.

Полемика с Солженицыным

В вопросе о лагерном труде Шаламов совершенно расходится с А. Солженицыным, считая спекуляцией на лагерной теме создание мифов о том, что и в лагерях советские люди усердно трудились на благо родины, радовались своему труду. Герой повести Солженицына Один день Ивана Денисовича - по-крестьянски терпеливый, непривередливый, не гнушающийся никакой работой человек. Он не стремится уклониться от лагерного труда, как герои Колымских рассказов, наоборот, он находит в труде успокоение от душевной боли и, в конечном счете, спасение. Солженицын не раз говорил о нравственных ценностях, вынесенных им с каторги. Он развивал также и идею о том, что жизнь в лагере может человеку многое дать.

Позиция Шаламова в этом вопросе противоположна и непреклонна: "В лизании лагерной палки ничего, кроме глубочайшего унижения, для человека нет". Он пишет: "Лагерь был местом, где учили ненавидеть физический труд, ненавидеть труд вообще". Сталинский ГУЛАГ знал преимущественно тяжелую, рабскую, унизительную работу, радоваться которой было невозможно. "Лагерь - отрицательный опыт, отрицательная школа, растление для всех - для начальников и заключенных, для конвоиров и др. Ни один человек не становится ни лучше, ни сильнее после лагеря" (8).

В чем же причина такого категорического расхождения? Отчасти это коренится в различии, несопоставимости лагерного опыта обоих писателей. Развивая аналогию с дантовым адом и полагая, вслед за Солженицыным, "шарашку" кругом первым, следует признать обычный лагерь с общими работами кругом вторым-третьим, а золотой забой на Колыме - восьмым-девятым (последним). В "первом круге" люди еще способны сохранять положительные человеческие качества. Во втором-третьем кругах, на уровне Ивана Денисовича, - много хуже, но угроза жизни еще относительно невелика, и кое-что хорошее в среднем человеке еще остается. В девятом же круге, в золотом забое, сил и шансов выжить почти не остается, а в отношениях между людьми начинает царить принцип "пусть мы оба умрем, но ты - сегодня, а я завтра".

Шаламов имел значительно больший лагерный стаж, поэтому и сказал: "Солженицын лагеря не знает и не понимает" (9). В. Шохина в Независимой газете дипломатично предложила по этому поводу: "Примем позицию Солженицына как романтически-утопическую, а Шаламова - как предельную". Думается, что с учетом сказанного, более точно было бы признать справедливой точку зрения Шаламова, а позицию Солженицына - благостным самовнушением.

Еще один важный пункт расхождения двух писателей - это отношение к религии. В отличие от Солженицына, в художественном мире Колымских рассказов вера в бога как спасение или свет в конце туннеля полностью отсутствует. "Веру в бога я потерял давно, лет в 6.... И я горжусь, что с 6 лет и до 60-ти я не прибегал к его помощи ни в Вологде, ни в Москве, ни на Колыме" ("Четвертая Вологда").

"Разве из человеческой трагедии выход только религиозный?" - спрашивает герой-повествователь в рассказе "Необращенный". Для автора Колымских рассказов этот выход видится прежде всего в сохранении живой души, вере в торжество человеческого разума, и судьба самого Шаламова является подтверждением этого.

Хрущевская "оттепель" принесла Шаламову реабилитацию, но не признание, как Солженицыну. Напечатанная в Новом мире повесть Один день Ивана Денисовича сделала ее автора всемирно знаменитым. У Шаламова не было такой "ударной", но одновременно и такой компромиссной вещи. Его рассказы, как и стихи, требуют публикации определенными циклами, когда одно произведение органично дополняет другое. И, конечно, по своей жгучей обличительности и беспощадной правдивости Колымские рассказы, на наш взгляд, существенно превосходят повесть Солженицына.

Вера в человека

Людей, способных сохранить себя, не поддаться растлевающему влиянию лагеря, Шаламов ценил выше всего. О таких людях он написал один из лучших своих рассказов "Последний бой майора Пугачева".

Как свидетельствует автор, в конце войны в северные лагеря стали прибывать заключенные, бывшие во вражеском плену. Герой рассказа майор Пугачев сразу понял, что его и его товарищей привезли на смерть. Тогда он собирает группу отважных людей, готовых либо умереть, либо стать свободными, и совершает отчаянный побег. Беглецов окружают в тайге войска, они принимают свой последний бой и погибают.

"Никто... не перенес так много разочарований, обмана, лжи. И в этом северном аду они нашли в себе силы поверить в него, Пугачева, и протянуть руки к свободе. И в бою умереть. Да, это были лучшие люди его жизни" (10). В рассказе об этих двенадцати беглецах звучит столько тепла и сочувствия, что он напоминает реквием по убитым.

Другой очень яркий рассказ - о лагерной благодарности - называется "Лида". Как обычно у Шаламова, сюжет прост и внутренне драматичен. Молодая девушка, спасаясь от домогательств своего начальника, делает попытку лечь в больницу. Ей бескорыстно помогает фельдшер Крист. Лида удается остаться в больнице и начать там работу в учетной части. Иногда Крист и девушка "видели друг друга, улыбались друг другу". Прошло два года. "Никто и не помнил, как положили Лиду в больницу. Помнил - только Крист. Нужно было узнать, помнит ли это и Лида".

Немногими, но точно выверенными мазками рисует Шаламов внутренний мир этих "старых колымчан". Оба героя рассказа сдержанны в выражении эмоций, чужды сентиментальности. Ценят только дела, а не слова.

Крист обращается к Лиде с просьбой, крайне важной для него, но исполнение которой очень рискованно для девушки. Она печатает документы на освобождение, и Крист просит, чтобы в графе "старые судимости" была пропущена буква "Т" - "троцкист". Лида это делает. "Крист не сказал Лиде ни одного слова благодарности, - пишет Шаламов. - Да она и не ждала. За такое - не благодарят. Благодарность - неподходящее слово". Когда-то Крист спас ей жизнь, теперь она отплатила ему тем же. Троцкистов на воле долго не держали, а арестовывали вновь (11).

И, пожалуй, самый светлый и волнующий момент в лагерной жизни, процесс возвращения к жизни, вочеловечивания, нарисовал Шаламов в рассказе "Сентенция", где происходит воскрешение из мертвых человека, доведенного до предела человеческих возможностей. Давно забытое, непригодное для тайги слово "сентенция", всплывшее в выздоравливающем сознании заключенного, становится символом этого воскрешения. "Сентенция! - орал я прямо в северное небо, в двойную зарю, еще не понимая значение этого родившегося во мне слова. А если это слово вернулось, обретено вновь - тем лучше, тем лучше! Великая радость переполняла все мое существо... Неделю я не понимал, что значит слово "сентенция". Я шептал это слово, выкрикивал, пугал и смешил этим словом соседей. Я требовал у мира разгадки, объяснения, перевода... А через неделю понял - и содрогнулся от страха и радости. Страха - потому что пугался возвращения в тот мир, куда мне не было возврата. Радости - потому что видел, что жизнь возвращается ко мне помимо моей собственной воли" (12).

Подобных рассказов, где изображен не сломленный человек, у Шаламова мало. Такова правда Колымы.

Но есть один герой, который присутствует во всех рассказах, который выстоял до конца и донес правду. Это сам автор. Жизнь Шаламова, прошедшего все круги колымского ада и сумевшего написать о нем талантливую книгу - великий подвиг. Но он сделал нечто большее. Его рассказы - это осмысление истории, сознательный приговор сталинскому режиму. "Каждый мой рассказ - это пощечина сталинизму". "Всем убийцам в моих рассказах даны настоящие фамилии" (13).

В поисках ответов он идет вразрез с выработанными до него мнениями. Зачастую его ответ глубоко пессимистичен. Он как бы пытается доказать нам, что выход не в надежде, не в любви, не в терпении, а в вещах прямо противоположных: в отсутствии надежды на спасение, страха перед смертью, четкое и очень трезвое понимание происходящего, опора на самые грубые, животные чувства - голода, холода, жажды.

Но тем не менее его герой и сам автор выживает и побеждает, и помогает ему в этой победе прежде всего вера - не в бога, не в лагерный труд, - но в человека, который и в запредельных обстоятельствах все-таки способен оставаться человеком.

Рассказы Шаламова - очень жестокие по своим сюжетам. Очень горькие и беспощадные. Но они не подавляют душу - не подавляют, благодаря огромной нравственной силе героев: Криста, Андреева, Голубева или самого рассказчика - благодаря силе их внутреннего морального сопротивления. Эти герои повидали в лагерях все ступени низости и душевного падения, но сами устояли. Значит, как ни трудно, но устоять все же можно. Даже в колымском аду! Это, вероятно, и есть главный урок Шаламова для нас, его читателей. Нравственный урок для настоящего и будущего, без поучений и морализирования.

Примечания:

  1. Шаламов, Записные книжки // Знамя, 1995, № 6, с. 151.
  2. Шаламов В. О прозе // В. Шаламов, Несколько моих жизней: Проза. Поэзия. Эссе, М.,1996, с. 428.
  3. Там же, с. 31.
  4. Там же, с. 12.
  5. Там же, с. 196.
  6. Там же, с. 34.
  7. Там же, с. 430.
  8. Там же, с. 35.
  9. Независимая газета, 10 июня 1994 г.
  10. Шаламов В., Несколько моих жизней, с. 118.
  11. Там же, с.106.
  12. Там же, с. 132.
  13. Там же, с. 450.

К началу страницы

МСВС ждет Ваших комментариев:



© Copyright 1999-2017,
World Socialist Web Site